Время примиряет всех. Но оно же порождает самые великие тайны и загадки. Разве вам не хотелось хотя бы однажды поговорить с Наполеоном о том, что он чувствовал при Ватерлоо? Узнать у Клеопатры, действительно ли она пользовалась таким успехом у мужчин, и выяснить у Дон Жуана его секрет покорения дамских сердец? Разве вам не хотелось спросить у Цезаря, как он умудряется делать несколько дел одновременно, тогда как вам едва удается справиться с одним? Вы не мечтали, глядя прямо в глаза, сказать Батыю: "А ты был не прав тогда, брат Батый", и наконец выслушать сбивчивые извинения.
Время примиряет всех. И всех делает интересными собеседниками.

Есть люди, которые входят в историю не как личности, а как явления. Их имена обозначают уже не персоны, а олицетворяемые ими понятия, такие же привычные, как воздух, хлеб, стихи, небо. Мы и воспринимаем их уже не самих по себе, а как символы и знаки: Пушкин, Шекспир, Гагарин, Франклин. И наш сегодняшний собеседник, Леонардо да Винчи - некоронованный король Ренессанса, Человек Эпохи Возрождения.

Корр.: Мессир Леонардо, для нас, людей ХХ1 века, Вы являетесь главным символом эпохи Возрождения. Мы настолько привыкли к этому словосочетанию, что не часто вдумываемся в его смысл. И отсюда мой первый вопрос: эпохи Возрождения - чего?

Л. В.: Возрождения, прежде всего, внутренней свободы человека - свободы мысли и знания, свободы чувств. И невероятной свободы их изложения. В этом смысле то было время-праздник. Разумеется, смерть, война, страдание и яростная человеческая глупость никуда не исчезли. Но, пожалуй, впервые за очень долгое время мы мерили свою жизнь не ими, а Любовью, Верой и Красотой.

Корр.: Вы появились на свет 15 апреля 1452 года в Винчи. Что вы любите и что не любите вспоминать о вашем детстве?

Л. В.: Я вообще редко вспоминаю эти годы. Что нового я могу сказать о маленьком городке в горах Тосканы и о доме, в котором я родился? Дом был каменный, желтоватый, будто припорошенный пылью, как и все другие каменные дома в Винчи. Первые четыре года я провел в Анхиано - это деревушка под Винчи. Старые оливы, виноградники, пыльные извилистые дороги, пестрые лоскутки обработанной земли. С горы Монте Альбано больше чем за полсотни километров видно Средиземное море, такой там прозрачный воздух. Я всю жизнь пытался понять, как изобразить его.

Корр.: Вы редко говорите о ваших родителях.

Л. В.: Мою мать звали Катериной. Биографы называют ее молодой крестьянкой, соотечественники - молодой хозяйкой таверны. Но ведь она не всегда была молодой. Мой отец - нотариус и землевладелец, сеньор Пьеро был четырежды женат - все четыре раза не на моей матери. У него было двенадцать законных детей. А я - незаконный. О чем еще говорить?

Корр.: Тем не менее, вы воспитывались в его доме.

Л. В.: Да. Отец признал меня и дал кое-какое образование. Я так никогда толком и не выучил латынь. Это очень мешало впоследствии моим занятиям.

Корр.: Чем вам нравилось заниматься больше всего?

Л. В. (восторженно): Всем. Я уже говорил - мир так многообразен и удивителен. Все в нем прекрасно, куда ни глянь. Я всегда был очарован математикой, я изучал атмосферу - как скопление частиц. Меня интересовал неведомый мир - ведь Колумбу оставалось еще восемнадцать лет до его открытия Америки, когда Паоло Тосканелли, которым я искренне восхищался, послал ему карту с описанием земель по ту сторону Атлантики. Я был пленен архитектурой, механикой и живописью. Живописью - особенно. Брунеллески уже изобрел линейную перспективу, а Леон Баттиста Альберти описал ее в трактате. Мы учились изображать этот мир. Вы знаете, что во времена моей молодости в Италии впервые появились новые краски - масляные? До этого художники писали картины яичной темперой, а с ее помощью не достичь многих эффектов. Например, сфумато (1).

Корр.: Приема, который разработали вы.

Л. В.: Но в те годы, о которых вы спрашиваете, до этого было еще далеко.

Корр.: Вы помните вашу первую картину?

Л. В.: Всего не упомнишь. Тогда было принято, чтобы подмастерья писали фрагменты на полотнах своих учителей. Кажется, то был ангел на картине Вероккио, у которого я тогда работал в мастерской. Ангел в голубом. Но я много рисовал в своих карманных альбомах. Я постоянно искал интересную, необычную натуру - все равно, красивую или безобразную.

Корр.: Вас, певца красоты, разве не пугало безобразие?

Л. В.: Отчего же? Безобразие - это обратная стороны красоты, как смерть - продолжение жизни. Они неотъемлемы друг от друга, как тень от света и зло от добра.

Корр.: Рассказывают, когда вы увидели казненного Пацци, повешенного и с выпотрошенными внутренностями, вы зарисовали его - и все.

Л. В.: А что я еще должен был сделать?

Корр. Посочувствовать.

Л. В.: Сочувствие либо возникает, либо не возникает. Но оно не должно возникать. Это работа души, а не обязанность разума. Но мы отвлеклись. Ведь мы говорили о красоте и безобразии.

Корр.: Что вы обычно находили вокруг себя, что чаще встречали?

Л. В.: Это в корне неверный вопрос. Вот я расскажу вам одну любопытную историю. Вероятно, вам известно, что я долго искал модели для лиц Христа и Иуды…

Корр.: Вы говорите о знаменитой росписи "Тайная вечеря" в трапезной монастыря Санта-Мария делла Грацие в Милане?

Л. В.: Совершенно верно. Так вот, целыми днями я бродил по городу, преследуя прохожих, чьи лица казались мне интересными, но не мог найти двух главных персонажей. Работа стояла. И вот удача улыбнулась мне - я встретил человека удивительной внешности. Все в нем было поразительно - и огромные глубокие глаза, и улыбка, и овал лица. Я пригласил его в свою мастерскую и писал с него Христа. А затем вновь занялся поисками Иуды. И вот, долгое время спустя я встретил именно того, кто мне был нужен. Все людские пороки были запечатлены на этом лице - в этом бегающем взгляде, в кривом изгибе рта. Я уговорил его позировать мне, и, уже уходя, он внезапно спросил:
- Вы совсем не помните меня маэстро?
- Нет, я вижу вас впервые, - отвечал я.
- Отнюдь, - возразил он. - Когда-то вы писали с меня Христа.
Так я окончательно утвердился в мысли, что человек - это Вселенная, которая вмещает все.

Корр.: Эта удивительная история произошла с вами в Милане. Но ведь до двадцати девяти лет вы жили во Флоренции. Отчего вы уехали оттуда?

Л. В.: Лучше спросите, отчего я оттуда так долго не уезжал. Тоскана в мое время была республикой, и республикой весьма богатой и процветающей. К флорентийскому двору герцогов Медичи стекались ученые, механики, живописцы, архитекторы, математики - и всякому находилось занятие. Чуть ли не впервые ученые трактаты, романы и поэмы начали писать на итальянском разговорном, а не на скучной и неудобопонятной латыни. Меня окружали те, кто своими руками творил Ренессанс, и поверьте, у них было чему учиться. С другой стороны, при дворе Медичи у меня не было перспектив. Я понял это в тот день, когда для работы в Ватикане герцог Медичи предложил лучших тосканских живописцев. Он назвал великие имена Ботичелли, Гирландайо, Перуджино, Синьорелли, но не вспомнил обо мне. Тогда я написал письмо миланскому герцогу Лодовико Сфорца и предложил свои услуги (2).

Корр.: Что вы взяли с собой из дома, который покидали навсегда?

Л. В. (лукаво): Лютню из конского черепа, оправленного в серебро.

Корр.: Хм. Оригинально. (Берет себя в руки). Вы эпатировали публику? Или вас так привлекло ее совершенное безобразие?

Л. В.: Меня привлекло ее прекрасное звучание. Конский череп отлично резонирует. Спросите у любого музыканта, насколько это важно.

Корр.: Вы создали несколько музыкальных инструментов…

Л. В.: Органную виолончель со смычком - на таких еще долго играли уличные попрошайки. Механический барабан, который стучал, когда его катили. Еще какие-то забавные мелочи. Но я никогда не относился к этим изобретениям всерьез.

Корр.: Говорят, в письме Лодовико Сфорца вы позиционировали себя как военного инженера и создателя военной техники.

Л. В.: Да, я предложил Сфорца великолепные боевые машины. Я мог стать для Милана тем Архимедом, который обеспечил бы своему новому отечеству победу над врагами. Я придумал колесницу, укрепленную со всех сторон панцирем. Ею управляли бы восемь воинов при помощи рычагов и приводов. Ни стрелы, ни снаряды не смогли бы сокрушить ее. Но герцога Лодовико не заинтересовали мои машины, как не заинтересовал снаряд, который должен был бы взрываться от удара и распадаться на осколки, разящие врага (3). Или система из тридцати шести пушек, установленных в три ряда. Первый ряд стреляет, второй охлаждается, а третий заряжают для следующего выстрела.

Корр.: Правитель Милана был скорее дипломатом, а не воином?

Л. В.: Если дипломат и хитрый лис, притворщик - синонимы. Я рискую прослыть неблагодарным, ведь именно в Милане я, наконец, прославился, но я не идеализирую своего покровителя. Лодовико Сфорца отравил своего юного племянника Галеаса Миланского, чтобы захватить власть. Это было ужасно, но в мое время он мог считаться чуть ли не гуманистом. Один мертвый родственник - все равно, что ничего. Мрачные века все еще отбрасывали свою тень на нашу эпоху.

Корр.: И как вы мирились с этим?

Л. В.: Я рано понял, что легких и прекрасных времен не бывает. Просто я никогда не занимался политикой. Изо всех человеческих занятий она привлекала меня меньше всего.

Корр.: Что стало залогом вашего успеха в Милане? Какое произведение принесло вам заслуженную славу?

Л. В.: Я мечтал изваять конную статую отца Сфорцы. Тогда на всю Италию прославилась статуя "Гатамелатты" (4), но я хотел создать нечто более грандиозное - неистового всадника, поднявшего коня на дыбы. Впрочем, вскоре мне пришлось отказаться от этой идеи. Мой замысел был настолько неслыханным, что все смотрели бы на коня, а не на старого герцога. Пришлось сделать модель шагающей лошади. Она-то меня и прославила, даже без своего сиятельного всадника (5). А самой статуи так и не случилось. Мне нужно было для нее 90 тонн бронзы, но когда ее собрали, герцог д,Эсте, кузен Сфорцы, отлил из этого металла пушки. Я знаю, что подобный замысел четыре века спустя воплотил скульптор Фальконе, создавший конную статую первого российского императора Петра Великого, установленную в Санкт-Петербурге. Но моя статуя обещала быть грандиознее.

Корр.: В 1484 вы написали "Даму с горностаем"…

Л. В.: Цецилию Галлерани, любовницу герцога Сфорца.

Корр.: Прозрачная, будто светящаяся изнутри фигура дамы разительно отличается от темного и плоского фона картины.

Л. В.: Его писал не я (6). Так что не удивительно.

Корр. Множество историй сложено о вашем соперничестве с Микеланджело Буонаротти.

Л. В.: Он - гений. Я, вероятно, тоже гений. У него скверный характер, и у меня - не сахар. Как же нам было не соперничать? Разумеется, время примиряет всех, но нужно, чтобы оно прошло - это время. Нужно выйти из его потока, как из реки, и посмотреть на себя со стороны. А тогда мы текли куда-то вместе со временем, и все боялись чего-то не успеть.

Корр.: Да, вы явно примирились. А у нас до сих пор не утихают яростные споры. Разрешите их одним словом. Теперь, спустя века, скажите - кто больший художник: Леонардо или Микеланджело?

Л. В.: Рафаэль. Рафаэль Санти.

Корр.: Великий ответ великого человека. Мессир Леонардо, объясните мне такой парадокс - мы помним вас преимущественно как художника, а ведь вы написали очень мало картин.

Л. В.: Дюжину.

Корр.: Считается, что они - воплощение всего Высокого Возрождения.

Л. В.: Это всеобщее заблуждение, которое началось с работ Вазари (7). Какими бы хорошими я ни считал свои картины, Высокое Возрождение ими никак не исчерпывается и даже не объясняется. Единственное, что можно с уверенностью сказать обо мне: я - Человек эпохи Возрождения, так будет вернее.

Корр.: Позвольте задать вам нескромный вопрос относительно вашей личной жизни.

Л. В.: Вы имеете в виду историю с анонимным доносом, которая случилась еще во Флоренции? Когда меня обвинили в любовной связи с натурщиком?

Корр.: Как вы прокомментируете этот эпизод из вашей жизни?

Л. В.: Ответим так - меня всегда интересовал сам человек, его душа, его мысли. И мне было совершенно безразлично, в какую форму Господь поместил это бесценное содержание. Но неужели это самое важное, что вы хотите узнать обо мне?

Корр.: Конечно, нет. Самой большой вашей загадкой всегда была и остается Мона Лиза. Это действительно ваш автопортрет, как утверждают некоторые исследователи?

Л. В.: В каком-то смысле. Любая книга - это автопортрет писателя. Любая картина - автопортрет живописца. Не зря же полагают, что "Вид Толедо в грозу" - это замаскированный автопортрет самого Эль Греко. О чем бы художник ни писал, он всегда пишет только о себе и о своем времени. Вы ведь знаете, что Гомер в "Илиаде" и "Одиссее" описывал свое время и свою жизнь. Во времена расцвета Микенского царства, при Агамемноне и Одиссее, рабыни не пряли вместе с царицами, и царь не мог работать в винограднике, как это делал старый Лаэрт (8). Вероятно, то же произошло и с Джокондой. Обычная история.

Корр. Чему она улыбается?

Л. В.: Откуда же мне знать? Мгновению, потому что оно прекрасно и неповторимо. Художнику, который увидел в ней красоту и явил ее миру. Зрителю, который ее оценил. Каждый должен сам постичь это, такие вещи нельзя объяснять, запрещено.

Корр.: Почему - запрещено? И кем?

Л. В.: Разве и так не ясно? Не может быть одной Джоконды для всех. Она имеет ценность только до тех пор, пока для каждого человека существует своя Мона Лиза, со своей загадкой и своим ответом на эту загадку. Таков замысел.

Корр.: Не только Мона Лиза до сих пор волнует умы. Вы оставили нам массу тайн и загадок.

Л. В.: Упомяните также о том, что я оставил более семи тысяч листов своих записей.

Корр.: Огромное наследие, касающееся самых разных областей человеческих знаний. Вы и механик, и инженер, и фортификатор, и зодчий, и анатом… Скажите, есть ли кто-то, кто воплотил вашу мечту самым лучшим образом? Кто-то, с кем вы хотели хотя бы на время поменяться местами? И, если да, то в какой момент?

Л. В.: Я долго и страстно мечтал покорить небо. Я дни напролет наблюдал за полетом птиц, изучал строение их тела и крыльев. И изобретал орнитоптер, но этой машине никогда не суждено было подняться в воздух. Теперь я понимаю, что не только мне не хватало знаний. Я бы сказал, что мое время было временем Икаров, рвущихся к солнцу; а время Дедалов - умных и успешных изобретателей - еще не пришло. Я бы охотно оказался на месте первых летчиков в момент их триумфа. И с особенным удовольствием побывал бы в шкуре Игоря Сикорского (9) в тот момент, когда его винтокрылая машина оторвалась от земли. Полагаю, это великое счастье.
Одновременно хотел бы и страшился бы оказаться на месте Гагарина - один на один с ледяной и бесконечной бездной, полной звезд.

Корр.: Последние три года вашей жизни вы провели во Франции.

Л. В.: Меня пригласил к своему двору король Франциск 1. Он хорошо относился ко мне, присвоил мне титул "Первый художник, инженер и архитектор короля". Я жил в Амбуазе, замке, стоящем на Луаре, и король всегда сам навещал меня, когда ему хотелось о чем-нибудь поговорить. Ему было двадцать с небольшим, а мне - шестьдесят с лишним, и у меня уже случился удар. Он полагал, что ему проще проделать путешествие из Парижа в Амбуаз, нежели мне - из Амбуаза в Париж.

Корр.: У вас после удара была парализована правая рука. Вероятно, вы уже не могли работать?

Л. В.: Я левша, и даже писал всегда справа налево, так что читать мои тексты удобнее при помощи зеркала. Кое-кто поэтому полагал, что так я пытаюсь зашифровать свои записи.
Нет, работать я мог, и работал по-прежнему. Делал эскизы праздничных костюмов, наносил последние штрихи на написанные прежде картины. Во время одного из королевских балов большим успехом пользовался мой механический лев на пружинах. Просто к концу жизни меня больше привлекала философия и тайны мироздания. Но кого не волнуют тайны жизни и смерти, когда собственная смерть уже стоит на пороге?

Корр.: Легенда гласит, что вы умерли на руках у короля Франциска.

Л. В.: Эту легенду придумали лет тридцать спустя. И опять во всем виноват Вазари. Нет, король не присутствовал при моей смерти. В тот день его не было в Амбуазе. А день был прекрасный, весенний и солнечный. Я умер 2 мая 1519 года. Но, смею надеяться, это вовсе не означает, что тогда же меня не стало.

Корр.: Нет, не означает. Вы просто шагнули из жизни в бессмертие.

Л. В.: Мне нравится такая формулировка.

Корр.: Недавно у нас приобрела огромную популярность книга "Код да Винчи", в которой утверждается, что вам была известна некая тайна. И теперь принято думать, что вы постигли тайну бытия.

Л. В. (с улыбкой): Вроде как отыскал святой Грааль?

Корр.: Что-то вроде того.

Л. В.: Когда бы мне была известна такая тайна, разве я не жил бы вечно?

Корр.: А что бы вы делали, если бы жили вечно?

Л. В.: Работал, узнавал и удивлялся всему.
_____________

1. Сфумато - букв. "исчезнувший как дым", в живописи - смягчение очертания предметов при помощи живописного воссоздания окружающей их световоздействующей среды. Прием разработал да Винчи.
2. Леонардо да Винчи переехал в Милан в 1482 году.
3. Эту идею использовал британский офицер Генрих Шрапнель (кон. 19 века).
4. Речь идет о памятнике кондотьеру Гатамелатте работы Донателло в Падуе.
5. В 1494 г, когда французы захватили Милан, гасконские стрелки разбили знаменитую модель работы Леонардо.
6. Миланский художник Амброджо да Предис.
7. Джорджо Вазари (1511-1574), художник, историк искусства, автор "Жизнеописаний наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих".
8. Лаэрт - отец Одиссея, царя Итаки, сын Автолика.
9. Сикорский Игорь Иванович (1889-1972) - авиаконструктор, вертолетостроитель и промышленник.