Господи! Как хочется праздника! Настоящего - с елкой до потолка, с мандаринами и конфетти, музыкой, смехом, сверкающими шарами и гирляндами, и полной наволочкой подарков. Той самой, голубой наволочкой в синие снежинки, которая в последний день года исполняла ответственную роль волшебного мешка.
И еще, чтобы вязаные носки, полные всяких блестящих и вкусных мелочей, с обязательной увесистой монеткой, рядком выстроились в укромном местечке, ожидая той чудесной минуты, когда их наконец обнаружат.
Из всего вышеперечисленного в доме сейчас есть только вязаные носки - так не пойдет.
Заходя в нарядно украшенные магазины, где от стены до стены уже за месяц до Нового года были протянуты сверкающие нити разноцветной канители, и где всюду висели яркие елочные украшения, я вспоминала о том, что этот праздник вот-вот наступит; а, выходя в непонятную погоду на улице, в раскисший снег грязно-коричневого цвета и промозглую сырость, как-то легко и просто забывала. Так и дожила до 31 декабря, словно кочевник по степи докочевала, без единственной стоящей мысли о том, как этот Новый год встретить.
К друзьям идти не хотелось. Как Новый год встретишь, так и проведешь, и длить эту бесконечную историю, в которой все расписано наперед, где нет места ни настоящим радостям, ни чудесам, ни волшебству - словом, ничему, на что любой из нас имеет право, не было желания. Все предыдущие годы мы встречали одной компанией - чинно и благопристойно, как и подобает людям со средним достатком, в среднем возрасте и со средними умственными способностями. Ну, и праздник, естественно, был средний - серый и безвкусный. Потому что за стол можно сесть и в любой другой день. И тосты можно провозглашать - да хоть перед зеркалом! А мне отчаянно хотелось иного, и это иное не умещалось в привычные слова, и вообще в мою жизнь не умещалось.
Но ходить по улицам тоже было бы глупо, и я брела домой - к своей пластиковой елке в две ладони высотой, которая сохранилась с незапамятных времен - и вот пригодилась, наконец; к салату "Оливье" и бутылке шампанского, которое я так и не научилась открывать; и к четвероногому другу - телевизору, который единственный, как умел, пытался щедро одарить чудесами. В сущности, это тоже немало, если сравнить с чем-нибудь катастрофическим. Странная у нас, однако, привычка - все время сравнивать с худшими периодами в жизни и уговаривать себя тем, что теперь все совсем хорошо.
И я наперед знала, что стану делать; это тоже отдельная разновидность отчаяния - все знать заранее. Оденусь в вечернее платье, особенно тщательно причешусь и завалюсь на диван перед голубым экраном, пытаясь утолить душевную тоску переизбытком информации; потом, за полчаса до наступления Нового года, приготовлю тазик и большую тряпку (чтобы не пролить шампанское на мебель и не выстрелить им в потолок) и начну отковыривать бутылку с кипящим напитком. А потом чокнусь с зеркалом...
Он сидел прямо на краю тротуара, словно не знал, что на нем длинное светлое пальто дорогой ткани, которое легко и просто можно погубить таким отношением. Пальто было застегнуто не на те пуговицы, и протестующе топорщилось, взывая о справедливости. Длинные полы мокли во влажном и рыхлом снегу. На шею был наброшен бесконечный шарф, а широкие поля мягкой шляпы - печально опущены. И вообще весь он был грустный и взъерошенный.
Вот и все, что я заметила с первого взгляда. Это потом уж стало ясно, что у него светлые волосы и прозрачные глаза орехово-медового оттенка - кажущиеся еще более ясными и теплыми на фоне окружающего холода и серости; узкое длинное лицо с едва заметной сеточкой морщин у внешнего угла века, какие случаются только у тех, кто часто смеется; и густые голубоватые тени под глазами - усталость.
Труднее всего - пытаться объяснить вещи, заведомо необъяснимые. Как, например, образуется счастье; что такое внезапное и безоговорочное доверие; почему один человек тебе нужен, а другой - нет, и что удивительнее всего, никогда не будет. Что особенного случается на Новый год, что мы все так стремимся к этому празднику? Сложнее всего с любовью с первого взгляда; хотя бы потому, что я в нее вообще не верю. Просто, сообщаю как факт, что при взгляде на это невероятное существо, мокнущее в куче грязного снега, больше всего на свете мне захотелось, чтобы он со мной заговорил. Настолько захотелось, что я решила: если промолчит, то я подойду и усядусь рядом. Вот в это месиво. Запросто.
Наверное, кто-то там, наверху, все-таки старается справедливо рассудить нас; и мой отчаянный вопль был им услышан. Иначе как объяснить первое волшебство, случившееся этим вечером, за несколько часов до наступления Нового года?
- Добрый день, - произнес он, привставая и приподнимая свою шляпу.
Безысходность настолько глубоко укоренилась во мне - и в крови и в разуме, что я не верила в возможность этого разговора; и его голос настиг меня совершенно неожиданно. Я неловко дернулась в сторону, будто испугалась. И, чтобы загладить эту неловкость, ответила:
- Добрый день, - хотя на самом-то деле день был плохой. Можно сказать, отвратительный. Или уже нет?
- Вы сказки любите? - спросил он каким-то совсем безнадежным голосом, причем безо всякого перехода, как будто естественно при знакомстве первым делом выяснять, кто любит сказки. А потом мне пришло в голову, что он, наверное, прав. Ведь очень часто случается так, что, знакомясь, и даже живя вместе долгие годы, мы не удосуживаемся узнать друг о друге самое важное: все некогда, все не до того; кажется, что более серьезных проблем хватает с избытком. И это заблуждение становится потом причиной потерь и горечи. И потому отвечала я совершенно серьезно.
- Люблю; но еще больше люблю легенды.
- А в чудеса верите?
Я долго молчала, прежде, чем ответить "да". Потому что одно дело - мечтать о чуде, а другое - взять и поверить в него.
- Тогда... - он замялся, - тогда, может, Вы мне поможете?
На такие вопросы словами не отвечают - нелепо. И поэтому я просто изобразила на лице вопросительное выражение.
- Я могу исполнить три Ваши желания.
- Любые? - изумилась я.
- В том-то и дело, что нет, - снова поник он. - В том-то вся и беда. Только чудесные.
И поскольку мне отчаянно было нужно, чтобы он со мной заговорил, о чем угодно; потому что я готова была слушать его хоть всю ночь напролет, и, очевидно, эта готовность был нарисована у меня на лице большими буквами; потому что это именно я только что взывала к небесам о чуде; и поскольку ему было уже совсем невмоготу, он взял и рассказал мне все от начала и до конца.
- Там, - и он указал рукой куда-то в облака, - решили, что люди достаточно настрадались и намучались за целый год, что слишком много было неприятных неожиданностей, серости и тоски. И поэтому нужно сделать им настоящий новогодний подарок. А что можно подарить на Новый год? Чудо... Вот меня и послали сюда в последний день уходящего года, чтобы я исполнял по три желания каждого встречного.
- Так Вы ангел, что ли? - спросила я недоверчиво.
Он уставился на меня грустными глазами медового цвета:
- Ангел? Нет, конечно, нет. Я так, просто... Если бы я был ангел!
Его опечаленное лицо - лицо доброго и хорошего человека - меня удивило. Иметь такую невероятную возможность, а почему-то я сразу поверила, что сама возможность имеется, и это все не бред и не вымысел, а правда от первого и до последнего слова - и грустить!
- Так Вы загадаете желание? - сказал он.
- А подумать можно? - отчасти я верила, отчасти шутила. Но если был хоть малейший шанс, то почему бы его не использовать? Главное - не горячиться и не спешить.
- Подумайте. Разве я тороплю или настаиваю?
И я все-таки подошла и села рядом с ним.
- Скажите, если Вам это так неприятно, так грустно и больно, то отчего Вы согласились на эту... работу?
- Это отдельная история, - произнес он едва слышно. Но я все равно услышала.
- А я никуда не тороплюсь.
- Это плохо. Плохо, что такое очаровательное существо никуда не торопится, хотя Новый год вот-вот начнется.
- Не вот-вот, а через несколько часов. И потом - то же самое можно сказать о Вас.
Никогда не слышала, чтобы человек смеялся так весело и заразительно. У него даже глаза повеселели - заискрились, и стали похожи на фейерверк.
- Ну, я вовсе не очаровательное существо. Просто мне нужно было отработать одно желание; заслужить, что ли. Только теперь уже не получится.
- Ну почему?!
- Сейчас увидите.
Словно для того, чтобы подтвердить его слова, мимо нас торопилась старушка - чистенькая, укутанная по самые брови в пуховыый платок; в шубке, которая была ей велика, и оттого старушка напоминала меховой шкафчик. У нее в руках была авоська с торчащим селедочным хвостом.
- Добрый вечер! - приподнял шляпу мой незнакомец. И я подумала о том, как быстро стемнело; вот уж и вечер наступил.
Все вокруг стало тусклым; не настолько, чтобы требовалось зажигать фонари, но неуютным и размытым, как бывает только пасмурными зимними вечерами, когда сам город кажется выдумкой, дымкой, обманом, который рассется непременно к утру. В этом освещении нелегко что-либо разглядеть, особенно, если ты немолод, и глаза так же устали от того, что видят вокруг, как и ты сам, вот и подводят зачастую.
Старушка настороженно глянула на него, подслеповато прищурясь. Приостановилась.
- Чего тебе? - спросила строго.
- Видите ли, - он волновался и глотал слова, как на уроке, который не выучил, - видите ли, у меня есть возможность исполнить три Ваши волшебные желания...
- Чего?! - переспросил голос из недр мехового шкафчика. - Шо ж ты, нехристь, к людям пристаешь и беспокоишь? Праздник дома праздновать надоть, а не в лужах рассиживаться! Ну и молодежь нынче пошла, прости Господи...
И она собралась было двинуться дальше, но он попросил умоляюще.
- Я не пристаю, я предлагаю; понимаете, у меня почти неограниченные возможности, а Вы такая милая, и мне хотелось бы сделать Вам приятное. Это правда; вот попробуйте, что Вам стоит? Пожелайте что-нибудь новогоднее, чудесное, о чем мечтали...
- Так и пенсию повысить можешь? - поинтересовалась бабуля. - Скажем, чтобы сто двадцать стали платить. Или как раньше - сто тридцать два? Я сорок с лишком лет на них оттрубила; зарплату получала большую, на все хватало, и на сберкнижку откладывала каждый месяц - не жаловалась. А теперь все! ну все отобрали! Так можешь, пенсию-то?
- Нет, извините, - он стащил шляпу с головы и мял ее в руках. - Не могу. И сберкнижку тоже не могу.

- Проходимец! - обиделась бабуля. - Иди к черту!
И она возмущенно поковыляла прочь. Семьдесят или восемьдесят лет постоянных обид и разочарований давили ей на плечи, отчего они были сутулыми, согнутыми. Видимо, она все еще продолжала спорить с кем-то, и энергично размахивала своей авоськой. Селедочный хвост сиротливо торчал из обертки.
- Вот видите. Я ничего не могу сделать ни для кого. Эта дама, наверное, двадцать пятая или шестая из тех, кто говорит о пенсии.
- А остальные о чем говорят?
- О зарплате.
Мы замолчали. Молчание затянулось и стало горьким и безнадежным. Я не люблю такой тишины, поэтому я робко тронула его за рукав пальто, и когда он обернулся, предложила:
- Давайте еще у кого-нибудь спросим.
- Давайте. Хотя надежды на успех нет никакой.
Он повертел головой, отыскивая возможного собеседника. Его взгляд упал на двух молодых людей - существенно моложе нас - плечистых, стриженых, с красными щеками и носами. От них валил пар, и выглядели они сердито-веселыми. Пока я сидела возле этого удивительного незнакомца, сильно стемнело, и стало подмораживать. Раскисший снег у нас под ногами за считанные минуты превратился в ледяные холмики. Молодые люди двигались, скользя, словно на катке и перебрасывались короткими фразами.
- Добрый вечер! - обратился к ним волшебник. - С наступающим праздником!
- Ну! Здоров! - отозвался один из парней.
- У меня к Вам есть небольшое дело. Вы верите в чудеса?
Парень хихикнул.
- Ты с телевидения, че ли? Это передача?
- Можно и так представить, хотя я не с телевидения. Я просто хотел спросить - у Вас есть мечта, желание? Вообразите себе, что я могу исполнить все, что Вы захотите - но волшебное. Три желания...
- Ух ты, как в сказке! Ты не гонишь, часом?
- Я только говорю, что имею возможность сделать чудо по вашему выбору.
Парни переглянулись, перемигнулись:
- У нас тачка заклинила там, метрах в ста - поедет? А то нам еще полчаса пилить до дома.
- Нет, извините. Машина не поедет, я не умею их чинить. А это не чудо, понимаете? Вы что-нибудь другое...
- Значит так, - молчавший до сих пор молодой человек решительно выступил вперед. - С разборкой можешь помочь?
- Нет...
- Нет, значит. И с бабками?
- С женщинами, простите?
- Петь, он же тронутый. Или датый... Оставь его, - посоветовал второй. - А мы с тобой точно - лопухи. Уши развесили, чуда захотели! Не, ты молоток, ты нас наколол!
И они ушли в темноту, все так же, хихикая. Я перевела дух - ребята попались добродушные, и на неудачную шутку, каковой и была с их точки зрения эта беседа - отреагировали спокойно.
- У меня руки опускаются, - пожаловался незнакомец, и плотнее запахнулся в пальто. - И что мы здесь с Вами сидим? Пошли вверх по улице.
И он предложил мне руку.
Господи! Как же давно никто не предлагал мне руку вот так непринужденно, легко и изящно. Так, как и должно быть на самом деле - просто забыли за проблемами, за беготней и бесконечными делами, которые оказываются ненужными и скучными в Новогоднюю ночь. Но такая ночь - всего одна-единственная за целый год, и потому ничего не решает, увы. Некогда остановиться, некогда задуматься - а о чем мечтаешь, чего хочешь? Только по-настоящему, чтобы потребовалось целое огромное чудо для воплощения этой мечты.
Я, кажется, уже знала. Только боялась, что и этого мой незнакомец не выполнит. И не потому что не сможет, а потому, что не захочет. И от одной мысли, что ему может не захотеться выполнить мое новогоднее пожелание, становилось грустно и тоскливо на душе. А еще я понимала, что после такой встречи просто не смогу сидеть всю ночь перед телевизором, уговаривая себя, что бывает гораздо, гораздо хуже.
- Ну, чем займемся? - бодро спросил мой спутник.
- Пройдемся, поговорим, подышим.
- А желания Вы уже придумали?
- Может, Вы мне подскажете? - лукаво осведомилась я. - Мне тут пришла в голову веселая идея - почему бы Вам было не запрячь эту сломанную чертопхайку оленями с бубенчиками, и не прокатить парнишек на этаких санках Деда Мороза?
- Знаете, как-то в голову не пришло. А ведь это идея!
- Идея... - скептически произнес кто-то за нашими спинами, и мы обернулись вдвоем, чтобы разглядеть нового собеседника.
Это был высокий, до умопомрачения элегантный господин в чем-то шикарном и дорогом, что не поддается ни осмыслению, ни описанию. Мне запомнились только черные лайковые перчатки, сидящие на его руках словно вторая кожа, и головокружительный запах его одеколона - манящий, загадочный.
- Право слово, чертопхайка - это прелестное определение. Вы, милое создание, делаете успехи. А вот что касатся идей... Я, собственно, и позволил себе нарушить вашу идиллию исключительно из гуманных соображений. Вы не возражаете?
Мой спутник выглядел немного ошарашенным. Как выглядела я, мне знать не хочется. Достаточно и того, что я себе представляю. Мы молчали, не зная, что сказать, а невероятный господин продолжал:
- У Вас, молодой человек, в руках неисчислимые возможности. Но Вы, простите за откровенность, ведете себя, как торговец петрушкой или, - он пощелкал пальцами, - сельдереем, например. Что и кому Вы предлагаете? Вы пугаете ни в чем не повинных старушек, насмехаетесь над проблемами молодежи, и - поверьте - я еще кое-что о Вас знаю. Стыдно.
- Да, но... - начал было мой незнакомец, но господин поднял руку в протестующем жесте:
- Никаких но! Я довольно наблюдал за Вами, чтобы понять, что вы разбазарите свой дар, а завтра его уже не будет. И что? Уныние, чувство вины, тоска? Ладно, допускаю, что и угрызения совести бывают полезны; но подумайте, скольких людей Вы лишаете чуда!
- Мне и самому неприятно, что так выходит, - пробормотал незнакомец. Рядом с этим уверенным, холеным и элегантным господином с пронзительными черными глазами он казался особенно растерянным и печальным.
- Тогда давайте разберемся с конкретным случаем. Я Вам помогу.
- Постойте, - внезапно выпалила я. - Мы ведь даже не знаем, кто Вы. И вдруг такое серьезное предложение.
- И даже не догадываетесь? - изломил он высокую бровь.
Я внимательно смотрела на его точеный профиль, орлиный нос, тонкие, ярко-алые губы, и все это было до боли знакомо. Просто поверить в реальность происходящего оказалось страшнее, чем я предполагала.
- Допустим, догадываюсь, - ответила я сдержанно; и крепко вцепилась в руку своего спутника.
- Тогда выслушайте меня, не перебивая. Ведь чудо - это необозримое понятие. И только скудость фантазии, только пугливость, робость человеческого разума препятствует ему вообразить такое чудо, которое может не только в корне перевернуть всю его жизнь, но и потрясти мир!
- Были уже вещи, которые потрясали мир, - пробурчала я недовольно, - и что-то мало от них радости. Я бы хотела чего-нибудь поскромнее!
- Вот-вот! В этом вся беда! - оживился искуситель. - Скромность, и кто придумал это непонятное слово? Женщина не желает быть роскошной, ученый не хочет перевернуть представления об устройстве Вселенной, писатель не хочет быть гением - все на удивление скромны, довольствуются зарплатой и крышей над головой. Скучно. Вы не находите?
Я стояла и думала о том, что он абсолютно во всем прав, и только чуточку лукавит, чуточку кривит душой - если она у него, конечно, есть. Свято место пусто не бывает; и там, где возникает пустота, моментально появляется зло. Но как же элегантно, как же ненавязчиво, как же деликатно оно это делает. Совсем незаметно заставляет согласиться с собой в одном вопросе, затем в другом; и вот ты уже потерял не только самого себя, но и возможность вернуться. Даже надежда на истинное чудо тебе заказана.
- Так у Вас еще есть в запасе три желания? - спросил этот загадочный господин. - Если есть, я буду рад присоветовать Вам какие-нибудь не совсем скромные, и уж точно - волшебные - идеи; а уже Ваше дело - пользоваться ими или нет. Я щедр, и охотно делюсь мыслями; многие потом благодарны, - внушительно произнес он.
Темное небо насупилось какими-то особенно сердитыми тучами, заворочалось недовольно. Я его понимала. Мой спутник решительным движением перебросил шарф через плечо, обнял меня покрепче и произнес:
- Мы и сами разберемся. Прошу прощения за резкость, но Вы ведь - кажется - нечистая сила, и доверять Вам у нас нет никакого резона.
- Ничего-ничего, - успокоил черт. - Привык, знаете ли, за долгие годы общения с людьми. Я и не рассчитывал особенно, но попробовать все-таки стоило. Я не покажусь вам навязчивым, если немного поприсутствую - без комментариев и уговоров, просто, чтобы увидеть, что произойдет? Я ведь любопытен до чертиков, - и он засмеялся.
Смех у него, как ни странно, на сей раз был хороший и добрый. И сколько я ни выискивала в нем хоть одну фальшивую ноту, таковой не нашлось.
- Придумали? - тихо спросил мой спутник.
- Вообще-то, да. Вы снегопад можете?
- Снегопад?! - искренне удивился он. - Могу, конечно. А что?
- Тогда принимайте заказ, потому что снегопад мне нужен не всякий там, какой попало, а совершенно определенный - чтобы снег падал медленно-медленно, кружась, как в танце. Пролетал мимо фонарей, и каждая снежинка искрилась и переливалась словно крохотный бриллиант. Снежинки непременно должны быть большими и настоящими...
- Что значит, настоящими? - нетерпеливо перебил меня черт.
- Настоящими. Чтобы они были самой разнообразной формы, как в учебниках рисовали, помните? Круглые, звездочки, ромбики; и чтобы они бабочками садились на воротники и рукава, и их можно было долго разглядывать. И еще чтобы сугробы намело быстро-быстро, не слишком высокие, но пушистые, как козьи платки. И чтобы снег слегка скрипел под ногами; а морозец я прошу легкий и приятный.
И это мое первое желание.
- Принято, - произнес мой незнакомец странным голосом.
И не успел он договорить, как цвет неба изменился - стал глубоким фиолетовым, густым и невероятно насыщенным, как и положено в праздник. И фонари внезапно позажигались кругом, хотя я каждый день хожу этой дорогой и точно знаю, что никакого освещения на нашей улице в ближайшие два года не предвиделось, и лампочек в фонарях не было, да и быть не могло. Но свет лился - ровный и спокойный, какой-то теплый и тихий, вовсе не электрический, и в этом желтом медовом свете медленно закружились в хороводе вымечтанные мной снежинки, залетевшие сюда из детства. Они опускались на землю, но не таяли, а укладывались пушистым ослепительно-чистым ковром, на который страшно было ступать. И я, как завороженная, стояла и смотрела на эту белизну.
В такие вот невероятные минуты мысли посещают самые странные. Я думала о том, что прав Ньютон - белый цвет действительно состоит из множества остальных: розовые, голубые, зеленые, сиреневые и желтые пятна мерцали, вальсируя в ночном воздухе.
- Второе, - тихо сказал волшебник. И надвинул поглубже свою светлую шляпу.
Черт стоял рядом притихший, молчаливый и задумчивый.
- Мандарины. На всех углах должны продавать мандарины - круглые, ярко-оранжевые и веселые. В сеточках и просто наваленные грудами в плоских ящиках. А воздух должен просто пропитаться запахом снега, мандаринов и елок - это единственный настоящий запах Нового года.
- А почему не апельсины? - поинтересовался черт. - Почему именно мандарины?
- У них аромат масляный, как у новогодних свечей.
- Будет сделано, - прошептал волшебник.
Не знаю, откуда, да ведь и не хочу знать - появился на углу лоток, за которым веселая и пышная продавщица с порозовевшими щеками весело кричала:
- Спелые! Сочные! Сладкие! Кто еще не купил мандарины к празднику?!
И притопывала ногами, обутыми в валенки.
Улица вокруг оживилась. Прохожие словно соткались из темноты, и ринулись за оранжевыми шариками. Терпкий запах окружил нас со всех сторон; и вот, наконец! Послышался чей-то смех. Веселый такой, заливистый. Я проводила взглядом какого-то озадаченного папу. Он нес полную сетку мандаринов, а за веревку волок санки с гордо восседающим на них отпрыском. Пол ребенка определить было совершенно невозможно, потому что его запаковали по самые уши в шубу и по брови - в шапку. Из круглого шара одежек озорно поблескивали глаза. Ребенок обмотал себя серебряным дождиком, и весело, хоть и глуховато, покрикивал на своего скакуна. Папа добросовестно ржал и взбрыкивал - очевидно, воспроизводил русскую тройку. Эх, тройка, птица-тройка, куда летишь?
Наступила очередь третьего, последнего желания, а я все еще не знала, как его произнести вслух, в какие слова облечь.
- Ну, мне пора, - внезапно сказал черт. Прощаясь, он склонился над моей рукой и пробормотал едва слышно, - Решайтесь. Это я Вам как частное лицо говорю, вне служебных обязанностей. Потому и удаляюсь, чтобы меня начальники потом не обвинили, что был рядом и не воспрепятствовал...
Он весело помахал на прощание моему незнакомцу и, стремительно разбежавшись, укатился по сколзанке в темноту. Волшебник долго стоял, глядя ему вслед и маша светлой своей шляпой.
- Удивительное чувство, - обратился он ко мне. - Не страх испытываю, не трепет, не сомнение в собственной нормальности, но только легкую печаль. Будто потерял что-то. Это ведь был он - искуситель и так далее?..
- И так далее.
Незнакомец посмотрел мне в глаза и серьезно сообщил:
- Два с половиной часа до наступления Нового года. Желайте.
И я зажмурилась, чтобы не было так страшно, и прошептала:
- Мне нужны Вы. Навсегда. Если Вы тоже ... - а дальше я не договорила, но оказалось и не нужно.
- Я тоже тебя люблю, - тихо рассмеялся он мне в самое ухо. - И знаешь - у меня есть куча неизрасходованных желаний. Приступим?
- Приступим!
Мы торопились в мой теплый, сияющий дом по чистым улицам, посыпанным свежим снегом. И снег скрипел под нашими ногами. Где-то играла музыка, и она была слышна всюду; только каждому - своя. У нас гремел праздничный вальс. Сыпалось с неба разноцветное конфетти, обгоняя в падении огромные снежинки; спархивала канитель и завитки серпантина. В домах зажглось праздничное освещение, отчего они сразу стали похожи на новогодние елки - большие, украшенные голубыми, желтыми, зелеными, розоватыми и серебристыми окнами, словно шарами. И захлопали пробки, выпуская на свободу кипящее шампанское.
И я надеялась на то, что в двенадцать часов в каждый дом осторожно проберется новое, с иголочки, счастье и останется там навсегда.