В молодые советские годы, когда "комиссары в пыльных шлемах", и все еще не понарошку, многий люд любил давать своим детям новые имена, соответствующие духу эпохи. Оюшменальд - "Отто Юльевич Шмидт на льдине"; Персовстрат - "первый советский стратостат"; Перкосрак - "Первая советская космическая ракета"; Даздраперма - "Да здравствует первое мая"; Ворбудрык - "Ворошилов, Буденный, Рыков"... И тогда это было совсем не смешно, хотя бы потому что добрая половина воспринимала все с энтузиазмом и всерьез, а остальным было грустно. Тем не менее, это тоже была реальная жизнь, которая так же, как и прочие, умещалась в три слова: родился, любил и умер.
Об этой жизни тоже писали книги - плохие, хорошие и очень хорошие. И критики точно так же, как и теперь, раскладывали тексты по тогдашним полочкам: "социалистического реализма", "критического реализма" и в отдельный ящичек с пометкой "сбросить с парохода современности".
Подумалось внезапно, как же не хватало Даздраперм и Ворбудрыков титану Фолкнеру - вот уж кто обессмертил бы их. Он лучше всех знал, что другого мира вокруг не будет. Есть этот. И его нужно научиться любить вместе с его безумными обитателями.
Парадокс заключается в том, что человеку пишущему (автор этих строк имеет в виду писателя от Бога, а не от сов- или укрписа), которому сам Бог велел остро реагировать на любое проявление окружающего мира и всерьез воспринимать каждый его немногозначительный атом, по существу, нет до этого мира ровным счетом никакого дела. Всерьез проникнувшись окружающим "сказочным свинством", можно написать либо гневную эпистолу в "Книгу жалоб", либо упомянутую ниже "Судьбу доярки". Но в действительности все не так, как на самом деле.
Автор не должен реагировать, откликаться, осуждать или одобрять. Он должен только сострадать, сопереживать и запечатлевать мгновения. Не потому что они прекрасны, а потому что неповторимы. Писатель сперва обустраивает собственную реальность, а потом населяет ее персонажами, словно бы творит живые существа по своему образу и подобию, и потому сам не замечает, как начинает их любить и им сочувствовать. Всякая тварь в собственном тексте ему мила и дорога - и положительная, и отрицательная, и воздержавшаяся. Ибо он, автор (будучи персонажем другой известной истории), как никто знает, что творится на душе у его героев, не совсем уверенных, что их поместили в нужное место и в нужное время.
Остановите Землю, я сойду! Фигули на рогуле тебе остановят - связь с водителем не работает, и двери заклинило.
И если в советские времена настоящая литература - это не условный Даздраперм Кобзюкин с пенталогией "Судьба доярки", а Солженицын, бодавшийся с дубом, "Затоваренная бочкотара" и Веничка, спасающийся из Москвы в Петушки, то первое, что приходит в голову: как же надо любить людей, чтобы в этом абсурде и безумии относиться к ним - своим героям - с юмором, состраданием и нежностью.
Марина Медникова написала странную для нашего времени книгу, которую сама обозначила как "роман-фристайл с элементами аэрофотосъемки". Аэрофотосъемку она ведет с кометы Хейла-Боппа по прозвищу "Вифлеемская звезда", которую в украинском селе Тихие Воды дружески зовут Хелейопсой. По Медниковой, Хелейопса - это экспресс "Земля - Небеса", который развозит людские души туда, где они станут добрее, мудрее и светлее прежде, чем снова вернутся на Землю. Начальником этого поезда и, по совместительству, опекуном над взбалмошными душами - интеллигентный и печальный ангел, прилагающий все силы, чтобы облегчить своим подопечным и жизнь, и смерть, и послесмертие.
Живущие на окраине, персонажи "Тю!" не обременяют свои души ответственностью за происходящее в стране, даже если оно (происходящее) вторгается в их тихий, неподвижный мирок. Наверное, это плохо, но автор не оценивает поступки своих героев, а рассказывает о них. И в какой-то момент это уже не просто незамысловатая история жителей одного села, но одновременно "Сатирикон" Петрония; "Москва - Петушки" Ерофеева, "письма с Понта" Бродского и Овидий.
"Жила когда-то одна маленькая страна", - сказал великий Кустурица, имея в виду вовсе не Украину, но с Хелейопсы открывается прекрасный вид на планету, и совершенно ясно, что разницы никакой; и, родись он в Тихих Водах, начал бы свой рассказ точно так же. В любой точке земного шара - и Тихие Воды не исключение - живут чудаки и странные люди. Все страстно желают быть, как все, и быть нормальными; но нормы нет, и одинаковых людей тоже нет. Желание заведомо невыполнимо.
В аннотации я вычитала, что книгу можно рассматривать в том числе и как семейную хронику последнего десятилетия, и подумала, что да - можно. Все персонажи, даже те, кому не суждено лично встретиться на ее страницах, так или иначе меняют чужие жизни, и поневоле становятся членами одной семьи. Сплетение их судеб, замысловатость шахматной партии, разыгранной судьбой, тянет и на детективный сюжет, кабы это не был уже "роман-фристайл".
К слову, в Тоскане вот уж лет двести, как стоит в витрине на одной из площадей бутылка с драгоценным вином, предназначенная тому, кто сможет кратко и внятно пересказать своими словами либретто "Трубадура". Говорят, желающие не переводятся.
Пересказывать сюжет - занятие заведомо неблагодарное, и мы им заниматься не станем. Нас больше волнуют элементы аэрофотосъемки.
Медникова выбрала идеальную формулировку для авторского комментария. Она еще в подзаголовке сообщает нам, что намерена вести не задушевную беседу, а здравый, трезвый, иронический, лишенный пафоса и сантиментов разговор. Медникова на правах демиурга отменяет традиционную украинскую литературную мифологию с ее вечно цветущими садочками и вечно белыми хатками под соломенными крышами (которые никогда не протекают, что ли, в осенние ливни и не вымерзают в зимние холода?); с вечно поющими мирными пейзанами, которым сам процесс труда милее и слаще вознаграждения за него. {В скобках следует заметить, что она не отменяет, а, напротив, как бы заново своей несентиментальной любовью утверждает в правах сами сады, хатки, пришабетки, не говоря уже о талантливых, чудесных людях, которые живут на этой земле}. Это очень по-фолкнеровски - открыть значимое в незначительном, восхититься обыденностью. Явить красоту там, где ее не было - это не обман; это и есть искусство.
Когда Сергей Бондарчук снимал взятие Зимнего дворца, ему осторожно напомнили, что на самом деле в штурме участвовало немного людей и всего один пулемет. "Ну, у нас-то возможностей побольше!" - ответил классик, имея в виду советскую пропагандистскую машину, непобедимую Красную Армию и мощное финансирование идеологически верных фильмов. И забабахал грандиозное зрелище с толпами восставшего народа, неплохим арсеналом оружия и мощным орудийным залпом вошедшего в Неву революционного крейсера.
Марина Медникова, по сути, отменяет залп Авроры. Это редкое ныне проявление вкуса: выбрать нечто простое и скромное (как платье от Живанши и духи от Ван Клиффа и Арпеля). Ее письмо похоже на виртуозную японскую графику - четкие, выверенные линии; строгая, безыскусная гармония. Предельное, почти на языке, как после глотка драгоценного вина с виноградников Сотерна, чувство изыска, приходящее постепенно, когда распробуешь.
Большинство авторов (собиралась написать "современных украинских", но это давняя и общая болезнь, которой они просто не избежали) пишут то, о чем арестант Иешуа га-Ноцри говорил пятому прокуратору: "…ходит, ходит один с козлиным пергаментом и непрерывно пишет. Но я однажды заглянул в этот пергамент и ужаснулся. Решительно ничего из того, что там записано, я не говорил. Я его умолял: сожги ты бога ради свой пергамент!.." Листая очередную книгу, с тоской убеждаешься - решительно прав был арестант: люди так не говорят. А еще они так не поступают, не думают и не чувствуют. А еще они иначе ругаются, едят, пьют и любят.
Марина Медникова пошла на рискованный авторский эксперимент, показав своих современников такими, какими мы их встречаем не на страницах книг, а на городских и сельских улицах, в троллейбусах, метро, на рынках, в магазинах и в телевизоре. Среди этих людей нет ни совсем уж плохих, ни очень хороших. Они такие, какие есть, и их трудно полюбить. В принципе, нас никто и не заставляет. Если уж мы возьмемся любить их, то будем вынуждены постоянно сталкиваться со всеми их гадостями и пакостями. Но, говорит писательница, удобно устроившись на попутной Хелейопсе, если вы не будете любить их, вы лишитесь чего-то очень важного: неизвестно даже, вовне, или внутри себя. Они не плохие и не хорошие, они такие, какие есть - и других не будет.
Мы живем в странное время, - сообщает Медникова "во первых строках своего письма". Интересное. Было такое старинное китайское проклятие: чтоб тебе родиться в интересное время. Оно - по сути, а не по форме, конечно - мало чем отличается от упомянутых нами ранних годов советской власти. Даздрапермы и Ворбудрыки по-прежнему ходят по нашим улицам, даром, что имена у них в паспортах значатся другие. По-прежнему страдают от предательства и неразделенной или невозможной любви. По-прежнему не могут договориться, как жить вместе, но тоскуют в разлуке. По-прежнему не доверяют государству, но любят свою родную землю. По-прежнему мечтают о свободном творчестве, но нуждаются в хлебе насущном. Какие бы они ни были - это мы с вами, а человек обязан научиться относиться к себе с уважением.
Мне дорога и близка такая позиция писательницы. Пока мы живы, другой жизни у нас не будет, и другого мира пока что вокруг не наблюдается. Нужно учиться любить и уважать этот и сохранять свое лицо. И не судить, ибо разве сам ты другой? А еще Марина Медникова сумела написать про надежду: мы лучше нас, наши души лучше и светлее, и однажды все будет хорошо. Оттуда, с Хелейопсы, это очень хорошо видно.
И, напоследок, как водится - десерт. Это язык, которым Марина Медникова владеет в совершенстве. Он сочен, как наливные яблоки в украинском саду, и пышен, как буйно цветущий шиповник. Он роскошен, как "великолепная Солоха"; ярок, цветаст и насмешлив, как перебранка бабки Параски и бабки Палажки. И вкусен, как горячий украинский хлеб.
Язык книги метафоричен, как всякий древний и прекрасный язык.
Не воспринимайте себя слишком всерьез. Уделите своим неприятностям несколько минут в день и воспользуйтесь этим временем, чтобы вздремнуть. Купите кузницу и куйте свою судьбу сами, не дожидаясь, пока за это дело возьмутся политики и власть имущие. Смейтесь, господа, смейтесь. И имейте смелость, видя что-то ненастоящее, лживое и ненужное вам, обозначить его кратким, но емким определением - ТЮ!