В незапамятные, советские еще времена наш сосед как-то выбросил резной дубовый буфет с цветными витражами, а на его место с трепетом водрузил сероватый пластиковый шкафчик польского производства, в котором едва умещался чайный сервиз на две с половиной персоны. Затем узнал, сколько стоил выброшенный антиквариат, и долго еще бродил нездешний, в густом мятном облаке, стуча жестяной трубочкой валидола в нагрудном кармане. После следующей генеральной уборки он отволок на помойку японские шелковые ширмы, затканные золотыми журавлями...
Был в нашей разнообразной жизни один затянувшийся период, когда всякая смерть интеллигентной киевской старушки или старичка с дворянскими корнями знаменовалась обязательной кучей ностальгического хлама, выраставшей на десятый день у ближайшего мусорника. Пожелтевшие письма и потреханные кружева, непонятные митеньки, старорежимные трости и ветхие шляпы с обвислыми полями - теряют актуальность со смертью того, для кого были неповторимой частью его жизни. Правда, от этого они не становятся менее важными, но уже нет тех, кто мог бы выступить в их защиту. Говорят, что неприкаянные людские души не уходят в иной мир, а превращаются в блуждающие огни, но вряд ли кого-то интересует, куда деваются души оставленных и преданных вещей, переживших смерть своих хозяев, но по-прежнему несущих в себе память о них.
Особой строкой в этом сюжете стоит история тех предметов, которые изначально находились не в частной, а в общественной, то бишь - ничьей собственности, и никому, по гамбургскому счету, нужны не были.
"Я - выпуклая фигура, как же меня не предать истории", - полагает о себе любой власть имущий, и увлеченно декорирует окружающее пространство каменными и бронзовыми истуканами, призванными увековечить память о нем. Забавно, но об энергичном деятеле обычно очень скоро забывают, а к истуканам привязываются как к родным. Красивых, неповторимых и уже потому известных любят, как удачного ребенка - гордость семьи. А к уродцам привязываются с необъяснимой, но от того не меньшей нежностью, как к хилому и болезненному, но все же своему.
Именно они, пережившие и своих создателей, и их хозяев, становятся самыми горячими объектами любви и ненависти. Не имея возможности достать во времени и пространстве реальных людей и целую эпоху, охлос довольствуется паллиативом, с необычайной энергией уничтожая, сдавая на металлолом или перенося с места на место несчастные символы, которые из-за всех своих мытарств потихоньку обзаводятся душой.
Памятник Александру Второму, видевший смерть уже двух огромных империй - российской и советской - скромно стоит во дворике бывшего доходного дома и с интересом наблюдает за происходящим. Происходящее кратко, но емко описывается рифмованной формулой, что "тара-рам (нужное вставить) мы разрушим до основанья, а затем...". А затем разрушим до основания что-нибудь еще, ибо мир велик, и всегда найдется что-то, утратившее свою актуальность.
Памятник - это овеществленная и продленная память, утвержденная во времени и пространстве. И чем она (то бишь, память наша) избирательнее в силу исторических обстоятельств, тем больше обнаруживается вокруг ненужных памятников, таких себе ignis fatuus* прошлого. Со смертью огромной страны, в которой прошло наше счастливое детство, Киев наполнился блуждающими огоньками забытых душ. Ненужные герои несуществующего мира не могут найти себе места. Скромный памятник Зое Космодемьянской, как гласит предание, стоял когда-то на Подоле, на Контрактовой (тогда - Красной) площади, там, где сегодня высится конная статуя гетмана Конашевича-Санайдачного. Убрали ее с оттуда давно, еще до перестройки. Сравнительно недавно она вынырнула на поверхность в скверике на углу Чапаева и К;оцюбинского, но и там задержалась недолго. Уступив место железному Олесю Гончару, загадочная Зоя на сей раз приземлилась на перекрестке трех доррог: улиц Чкалова, Гоголевской и Богдана Хмельницкого, напротив немецкого посольства, - сурово назидая дружелюбным потомкам солдат группы "Центр". После недавнего переезда оного памятник, вероятно, готовится к новому путешествию.
Растерянно и смущенно застыл со шляпой в руке Шолом Алейхем, недавно переехавший из скверика на Бассейной на улицу Рогнединскую. На Рогнединской он куда как менее уместен, и неловко жмется у ступенек, понимая, что и тут ненадолго, пришлый и незнакомый большинству гость.
Бронзовому Гайдару из Павловского садика просто купили билет в неизвестном направлении. Кто заплачет по нему - мальчишке, в шестнадцать лет водившему в атаку полк; но был ли мальчик, да и был ли тот полк - ухмыляются скептики? Кто вспомнит его Чука и Гека? В эпоху Гарри Поттера они - такие же неведомые наивные зверушки, как Гензель и Гретель, грызущие чужой пряничный домик.
Скажи об этом надменному Гаттамелатте, вот уж шесть сотен лет гордо взирающему на жителей Падуи со своего постамента, не поймет ведь. И не поверит. Хотя в Италии профессия кондотьера давно уже не в чести. В нормальном мире ненужные вещи существуют для души. Нелепый памятник необходим не менее, чем лепый, хотя бы потому, что тоже является состоявшейся частью вселенной, и отменять его - все равно, что своевольно вытаскивать из мироздания по кирпичику. Но нет такого парадокса, который не сгинул бы на широких просторах постсоветской логики.
В городе, где, как шагреневая кожа, усыхает и съеживается зеленое море каштанов, кои являются его, города, символом; где нету места и времени старым домам и садикам, именуемым "архитектурными памятниками"; и золотым пухлобоким рыбкам в фонтанах, - откуда взяться милосердию к забытым, беззащитным, незнакомым, к тому же безгласным? Зоя и Гайдар - бронзовые Гензель и Гретель, крепко взявшись за руки, бродят по стремительно редеющему киевскому лесу, пытаясь отыскать пряничный домик, в котором они могли бы найти приют и покой.
Но в европейской столице, штурмом взятой строителями, такого пристанища нет. Ни для них. Ни для нас.
_____________

* ignis fatuus - "странные огни" (они же - "фонарики монаха", "огни святого Джека", "блуждающие огни") - согласно поверьям, неприкаянные души.