Утро начинается с "ареста пропагандиста". В двери ломятся с тем энтузиазмом, с каким в советские времена рвалась в дом милиция, узнавшая, что среди запрещенной литературы обязательно отыщется пара-тройка порнографических журналов.
- Ната, идите скорее в ванную! Эта идиётка снова открыла форточку!
Бабушка, эпическим зачином:
- Видите ли, Бетя, жизнь моя складывалась так, что мне случалось видеть открытые форточки.
- Но эту же нет?!
Они въехали в эту квартиру в один день, в самом конце войны.
Из движимого и недвижимого имущества в тот момент у бабушки были: двое детей, ее матушка, тетушка мужа, сестра дядиной жены, двоюродная бабушка, чья-то племянница и до сих пор неведомо чей сводный брат; а у Бети - две подушки.
Бетя, Бетенька, Берта Михайловна… Когда-то хрупкая и миниатюрная, как фарфоровая статуэтка балерины, что крутила вечное фуэте на ее комоде. На фотографии тридцать девятого года, распластанной под стеклом, как пожухлый осенний листок из потерянного гербария - копия Лиа де Путти, с антрацитовыми - в пол-лица - сверкающими от счастья глазами. Теперь просто пухлый пончик в сползших и перекрученных нитяных чулках и тапках разного цвета с экзотическими дырами.
Жертв и разрушений от нее случалось поболее, чем от тезки - Большой Берты, о канонаде которой она вспоминала со странной смесью ненависти и родственной теплоты.
- Или я вас спрашиваю - нет, или нет? Или таки да?
Никогда не удавалось ответить на этот четкий вопрос.
Она терзала нас, как вставшая не с той ноги совесть, только совершенно по другим поводам.
- Ната, сходите на кухню, посмотрите, там ваш чайник выкипел. Наверное, уже горит.
- Вы его выключили?!
- Нет, упаси Боже, упаси Боже - нет! Это так щепетильно. Но я вам скажу - вам придется покупать новый.
Благословен будь хрупкий и шаткий, но такой прекрасный мир коммунальной квартиры! Очередь в ванную, битва за туалет, короткое и яростное сражение под газовой колонкой. Спички, виртуозно уложенные на крышке кастрюли крест-накрест. Завидуйте эквилибристы, фокусники и прочие чародеи равновесия - вам не выстроить это сооружение на покатой и скользкой поверхности, да еще на сквозняке, да еще под неодобрительными взглядами публики. Для этого нужен особый дар. Как и для общения через двери.
- Ой, что вы там делаете, в ванной? Я уже умираю, хоть вам и не стыдно. Петр Данилович, пойдите сюда и скажите вашему оболтусу в щелочку, что я уже умерла, пусть он поторопится!
- Куда? На похороны?!
А смерть тогда была одной из составляющих жизни. Она протекала водой сквозь пальцы, просыпалась истертым в пыль речным песком, и лишь иногда выглядывала из зеркала, влюбившись в Жана-Орфея-Марэ, или вполне сносно играла в шахматы на пустынном берегу с белокурым рыцарем Антониусом фон Сюдоффым*, а потом уводила за собой по склону пляшущих человечков. Седьмая печать. Но еще не горе и боль.
- Если вы сейчас же не перестанете стирать, я залью колонку водой. Пусть здесь будет пожар и воцарится справедливость!
- Какая справедливость, я на работу опаздываю!
- А Амалия Федоровна стирает.
- Пенелопа недоделанная (бум-бум-бум!!!)! Амалия Федоровна, я пока что добром прошу, бросьте вы там крахмалить свое покрывало!
- Голубчик, Пенелопа ткала, а не стирала. Уже выхожууу-уу…
И в коридор выплывала царственная особа, помнящая торжественный обед в Мариинском по случаю дня тезоименитства ее императорского величества, арабские стихи и таблицу Менделеева вдоль и поперек, и по диагонали, - с неизменным, как смена дня и ночи, вопросом:
- В каком направлении у нас кухня, Ли?
- Двигайтесь на север, - отвечала бабушка. - Эта тактика никого и никогда не подводила.

- Наталья Васильевна, вы же правда бывшая графиня, хотя официально я об этом не должен знать?
- А в чем дело, Петр Данилович?
- Я купил новую мебель. Посмотрите придирчивым взглядом, она гарнирует с обоями?
В этой бесконечной суете, навешивании замков на холодильник "просто на всякий случай" и попытках установить единоличный протекторат над ванной комнатой, облицованной Майсеновским кафелем, с мраморным полом и жутким, в черных оспинах рукомойником, вторгшимся сюда из другой жизни, внезапно наступал миг тишины и благолепия. Как мертвая зона в эпицентре урагана.
Случалось это каждый раз в одно и то же время: не то в конце весны, не то в начале лета. Я не помню, к стыду своему, не помню.
Бетя с утра шла в ванную с единственной вещью - желтой застиранной тряпкой, так мне тогда казалось, и задерживалась там на немыслимый по коммунальным понятиям исторический период. И все лилась вода, гудела колонка, и было хорошо слышно, как она трет и полощет несчастный предмет.
- Вы видели, он мне выключил ток из лампочки?
- Так это же хорошо, Бетя, не волнуйтесь, это экономия.
- Сначала он мне выключит ток из лампочки, потом включит, а потом что? К стулу подведет?
Муж у нее был просто красавец. Военный, майор в ловко сидящем мундире, еще старом, с ромбиками и шпалами в петлицах. Он весело глядел из той же рамки, и ему было от чего радоваться, компания подобралась недурная: с правой стороны портрет красавицы жены Берты в крохотной шляпке, сдвинутой на смоляную бровь; с левой - Георг Отс; усатый господин - наш военный атташе в Иране; Пола Негри и печальный Бастер Китон.
А я, шестилетняя, впервые встретившись с ним взглядом, как раз успела накануне смириться с тем, что мы живем в Кайнозойскую эру, но еще всеми фибрами маленькой души противилась Новейшей истории, а потому изо всех позднейших офицерских знаков различия внятно откликалась только на эполеты. Офицер без эполет напоминал мне скорее железнодорожника или маркшейдера, и я не стала о нем расспрашивать.
Бетя встречала с нами все праздники, особенно чтила Новый год, и, повздорив с бабушкой, бежала мириться с криком:
- Ната, хорошо, пусть я умру, пусть - мне не жалко, но с кем вы тогда будете ругаться в вашем дворянском гнезде?
Она обожала украшать с нами елку, с любовью перебирая старые игрушки: довоенных картонных страусов и петушков, сохранившуюся еще с былых времен серебряную с кораллами гирлянду, хрупкие стеклянные шары и тончайшие сосульки.
- Повесьте мишку туда, а полярника сверху. И прищипите сову. Это не полярник? Это ракета?! В этой стране всякое бывает. Вы снова сделали по-своему. Ладно, пусть, у вас все равно лучше вышло.

…Семь лет спустя, вернувшись с бабушкиных похорон, я пошла не к нам, следом за другими, но в ее нелепую и захламленную комнату со старым телевизором, колченогим стулом под желтым торшером, пыльными связками прошлогодних газет и стойким запахом мятных леденцов, валокордина, ненужных вещей и одиночества.
Берта покопалась в шкафу и извлекла из-под кипы скользких, цветастых, абсолютно бесполезных шелковых отрезов - все грозилась пойти к портнихе и заказать сразу два! три! костюма, но так никогда и не собралась - ту самую пожелтевшую от времени, оказалось - рубашку с застиранным до дыр воротничком.
Помню еще нехитрое белье, переложенное брикетами мыла "Красная Москва".
И почему-то именно в эту ветошь, грозившую вот-вот расползтись в руках, я смогла, наконец, расплакаться впервые за четыре оглушительно пустых, ослепших, онемевших от горя дня.

* * *

Конечно, она была на фронте. Об этом все помнили. Берта Михайловна не дала бы нам забыть. Прошла всю войну, с сорок первого по сорок пятый, дошла до Берлина и даже где-то расписалась на колонне, поднятая на плечи солдатика, о котором рассказывала только, что таких веснушек больше никогда и нигде не видела.
Машинисткой при штабе, стенографисткой, переводчицей. Часто бывала на передовой, награждена, отмечена и впоследствии не забыта: 9 Мая приносили поздравления, вручали памятные медали. Пайки опять же.
День Победы она, однако же, никогда не праздновала, семейных торжеств избегала и на звонки знакомых не откликалась. Однажды мы встретили ее около памятника Славы, только она прошла будто сквозь нас, не заметив или на самом деле не узнав.

* * *

Ему дали орден, внеочередное звание и отпуск на десять дней. Семь дней он искал ее посреди войны и нашел, и еще два дня они провели в блиндаже. И никто им не мешал. Почти - не мешал.
А потом он заснул, а она не могла - все смотрела на него и пыталась насмотреться впрок; ему было уезжать тем вечером, и она решила - пусть выспится.
Да, забыла сказать - его звали Владимир. Владимир Юровский. Берта взяла его рубашку, чтобы успеть постирать и высушить, чтобы ехал в чистой, - в кармане была его фотография с новеньким, только что полученным орденом, - полюбовалась, и потопала в прачечную. Стояла страшная жара.
…Был то ли самый конец весны, то ли начало лета…
Через пять минут на блиндаж упала первая бомба.

* * *

При чем тут Рождество?
Сама не знаю.
Просто так отчетливо вдруг все вспомнилось.
__________