Когда мальчику исполнилось семь, отец впервые отвел его во двор Замка.
Там, на вымощенном булыжником, крохотном, в сущности, пространстве кипела какая-то своя, не поддающаяся анализу и объяснению жизнь. Сновали туда и обратно бесчисленные озабоченные слуги, ныряя в какие-то уж вовсе крохотные каморки под винтовыми лестницами. Из подвалов, словно из-под земли - как оно и было на самом деле - появлялись шустрые оруженосцы, таща в охапке гору тускло блестевшего металла. Кричали невразумительно конюхи, призывая к порядку красавцев-скакунов. Тем было не до порядка: они застоялись в темных и душных стойлах, а потому немедленно требовали воли. Но более всего мальчика потрясли господа рыцари.
Они казались ему небожителями - высокие, могучие, закованные в железо и увенчанные гребнистыми шлемами. Огромные мечи и неподъемные копья в их руках казались игрушками. У него перехватило дыхание.
- Привел? - рыцарь остановился около них, разглядывая мальчика сквозь прорезь в опущенном забрале. И тот сразу почувствовал себя не просто маленьким - пылинкой.
- Пора, - бесстрастно пояснил отец.
Действительно, было пора.
В столице Замок считали своеобразным связующим звеном между миром и Извечным; а рыцари Извечного, соответственно, стремительно удалились от людей, и об их происхождении ходили по стране самые удивительные легенды.
В происхождении, впрочем, особого чуда не было; зато во всем остальном оно постоянно присутствовало; а если чуда вдруг не обнаруживали, то доблестные рыцари изыскивали его, немедленно же приволакивали в Замок; и вот оно - чудо! Подходите, кто не верит!
Наверное, это было страшно. Но мальчик не знал об этом в тот день, когда отец привел его к Наставнику.
Наставник был угрюм, сед и совсем еще не стар. Однако он умудрился вырастить два поколения рыцарей, и теперь портил кровь третьему, добиваясь от них ни много ни мало - совершенства.
Он и сам был совершенен и безупречен. И единственное, о чем не любил говорить - это об Извечном, что было бы более, чем странно, если бы Наставник категорически не обрывал разговор на полуслове признанием собственной ничтожности перед лицом божества. Придраться было здесь не к чему, и магистры, и сам Верховный вкупе с Епископом давно оставили его в покое.
Восемь лет пролетели как восемь дней в постоянных занятиях и тренировках. Мальчик вырос и превратился в юношу - мускулистого, спокойного, уверенного в себе. До посвящения в рыцари оставалось ему совсем немного, и он упорно ждал, когда же наконец свершится... Он жаждал славы, власти, признания. На остальное ему было наплевать. Настолько наплевать, что среди остальных жителей Замка он получил прозвище Святой.
В Замке всегда по-своему воспринимали святость...
Посвящение в рыцари и начало войны с жителями Темной стороны - а попросту, Теми - для Святого совпало. Он был этому обстоятельству искренне рад, испытывая гордость от того, что поедет в битву со своим отцом как равный, а не в качестве оруженосца.
Король благословил свои войска; Епископ напомнил о долге перед родиной и сопутствующих этому моментах... Было много цветов, вина и угощений; и в последнюю перед выступлением ночь патриотично настроенные девушки охотно предлагали себя будущим героям. Будущие герои радостно пользовались случаем.
Святой сидел, запершись в своей клетушке. Ему было противно, он признавал только настоящие победы...
Чего стоит настоящая победа, он увидел очень вскоре.
Воины Теми, которых он, по наивности, полагал отвратными чудищами, не признающими Извечного, преступившими всякие божеские и человеческие законы, а потому не заслуживающими права на существование, оказались на проверку точно такими же, как он сам. Что было для Святого настоящим потрясением. Очутившись в самой гуще схватки, он подвергал себя смертельной опасности, пытаясь вглядеться в лица, спрятанные за забралами, всмотреться в глаза. Ему был необходим настоящий враг.
Однако врага можно было отличить исключительно по цвету и форме штандартов да по гербам на щитах и доспехах.
Страшнее всего, что и они умирали с именем Извечного на устах. Кажется, тоже верили в обещанную послесмерть в Его мире...
После восьми или девяти часов непрерывной ожесточенной сечи противники ненадолго остановились. Пересчитать убитых и раненых, глотнуть живительной влаги, помолиться и воззвать к равнодушным небесам, наконец.
Извечный взирал с небес, если и не равнодушно, то с несказанным изумлением. И на моления не отвечал.
То на одном, то на другом конце поля завязывались то и дело схватки, и в результате битва возобновилась как бы сама собой, втянув людей в водоворот смерти.
Хлынул проливной дождь. Поле боя моментально превратилось в подобие небольшого болота - кони вязли копытами в жидкой грязи, скользили и падали. Со всех сторон неслись стоны и крики. Священнослужители обеих вооющих сторон, сорвав во всеобщем оре голоса, хрипло вещали о том, что Извечный таким образом наказал отступников и поддерживает своих верных сыновей.
Наставник учил сражаться. Здесь же образовалась свалка, в которой выживали и умирали по чистой случайности; мастерство, силы, выдержка были просто не в счет. Иногда два врага рубились бок-о-бок, потому что не было свободного места, чтобы разъехаться. И не нападали - не улучить секунды, чтобы махнуть мечом в сторону. Сзади могли, не разобрав за стеной дождя да в суматохе, крепко приложить секирой или шипастой булавой свои же - Извечный разберется.
То, что отца убили, Святой узнал два дня спустя. Случайно. Увидал в куче мертвых тел краешек до боли знакомого плаща, потащил...
Он не плакал, ибо рыцари не проливают слез. Это не удивило никого. Однако он и не клялся отомстить за отца врагам, это удивило всех. Списали на потрясение, решив, что месть врагам - дело само собой разумеющееся, чего языком трепать? Убивать надо.
Он и убивал; с безразличием машины, с кротостью зверя, обреченного кормиться чужой плотью. Он был принесен в жертву войне своим отцом многие годы тому; и ни о чем не думал, особенно же - о врагах, ибо они точно так же были принесены в жертву своими отцами. И его вины в том не было.
Возвращались с победой и наполовину поредевшим войском. У въезда в Замок их встречала шумная толпа счастливых граждан, Епископ и Король.
Король прослезился и высказал надежду, что в скором времени поход против врага повторится; Епископ объявил всех павших еще более героями, нежели те, что вернулись, полагая, очевидно, что последние рванут назад, зарабатывать гордое звание. Но дураков не было - рыцари хотели пить и спать, преимущественно не в одиночку. О подвигах и героях они были готовы послушать немного позже, когда звон битвы утихнет в ушах, а в голове все изрядно перепутается, да так, что захочется на войну.
Святой столкнулся с матерью - заплаканной, постаревшей; причем произошло это совершенно случайно. И когда она повисла у него на шее, оторвавшись носками бархатных, в золоте и камнях, туфель от мостовой, он тоже полагал, что это случайно. И облегченно вздохнул, когда они расстались, спустя пару часов, молча, понимая, что говорить-то в сущности не о чем. Рыцарь не тосковал, не скорбел и даже не огорчался; он бы еще испытывал чувства по отношению к настоящей матери, но чужая женщина, отправившая его когда-то с отцом в Замок, была кем-то другим, до кого ему не было дела...

Казнили как-то отступников. Из Замка были вызваны самые надежные, самые могучие и умелые воины. Требовалось оцепить площадь тройным кольцом войск; Епископ особо подчеркнул, что Извечный зачтет этот подвиг во имя веры отдельно.
В таких случаях о Святом вспоминали в первую голову.
Он так и ехал - во главе отряда, дослужившийся до высокого звания магистра в неполные двадцать пять, и сердца дам, прихлынувших на площадь в ожидании зрелища казни, томились и плавились неясной мукой.
Святой смотрел сквозь них.
Его интересовали предавшие Извечного - враги, чудовища, монстры, колдуны. Судя по нечленораздельным выкрикам аббатов и воплям в толпе, это были настоящие преступники.
Чудища оказались заморенными, изувеченными и мечтающими о смерти существами. Жалкими, надо признаться. И смерти они жаждали скорой, чего им, естественно, никто подарить не хотел. Епископ обстоятельно разъяснил народу, как и чем отплатят отступники за свое предательство. Извечный в ужасе закрыл глаза, и солнце потемнело.
Толпа взвыла, но Епископ оповестил всех, что видит в затмении желанный знак божественного одобрения.
Преступников привязали к двум столбам, и разложили под ними костер. С пониманием соорудили, чтобы горело медленней.
Святой стоял совсем близко, придерживая храпящего недовольно коня. Конь был боевой, проверенный, вышколенный, однако дым ему разъедал глаза, вот он и пританцовывал, и фыркал, и вообще всячески отрицал происходящее.
Святой внимательно разглядывал отступников. Оказалось, к тому же, что они разные: в смысле - мужчина и женщина. Пребывание в каземате эту разницу полностью стерло, однако говорили они друг с другом, светясь лицами, и имена произносили. Так что спутать было невозможно.
- Сударь, во имя чести и справедливости, - прохрипел осужденный, обращаясь к Святому. Тот вздрогнул: при чем тут честь и справедливость?
- Как рыцарь рыцаря, прошу, убейте ее. Не меня, ее... - отступник закашлялся кровью, пачкая свой серый балахон.
Женщина еще больше побледнела. Губу закусила.
- Я вынесу, но она... Мы не виноваты, я прошу, брат, убей ее...
Глаза Святого слезились, но не от умиления и не от жалости - просто все заволокло дымом, и тело защищало себя, как могло. Сквозь туман слез он увидел, как искажается мукой лицо отступника.
- Я прошу тебя, я заклинаю тебя Извечным! Неужели ты думаешь, что мучения одной жалкой женщины принесут ему радость или удовлетворение?! Убей ее! Слышишь!!!
По иронии судьбы, огонь быстрее добрался до нее. И мужчина, вдвойне казнимый, смотрел, как она корчится, медленно сгорая у столба. Его же дрова всего только тлели.
Ветер был неподходящий.
- Будь ты проклят! - обернулся он к Святому, когда затрещал подол его балахона.
На какой-то миг их крики слились в один. А потом она замолкла...
Святой не знал, как там обстояли дела дальше - оставаться у костра было невозможно, и он отъехал на несколько шагов в сторону.
Беспорядков не было. И Епископ остался доволен.

... Враги были не настоящие. Хотя их было много, и следующие пять лет Святого носило по всем землям, какие только создал когда-то Извечный, по опрометчивости населив их людьми.
Святой убивал, не испытывая вины, однако недоумевая все больше и больше: потому что если это игра, то в нее нужно играть добровольно, и заранее ознакомившись с правилами. А если нет, то какого Темного?!
Люди ему становились неприятны.
Мучила странная мысль о казненных отступниках: странная хотя бы тем, что за пять лет он повидал и казненных, и сожженных, и убиенных иными способами... Какая-то особая чистота их взглядов, обращенных друг к другу и к небу. Может, затуманенный затмением взгляд Извечного?
И однажды он ушел на Гору.
Просто так. Встал утром, надел чистую холщовую рубаху, кожаные штаны, положенные слугам, увязал несколько книг да буханку в узелок и тронулся в путь, удивляясь сам себе. Ему было немного смешно. Никакой вины он не чувствовал, а потому и искупать ничего не собирался, просто в Замке ему было делать больше нечего. Выяснилось, что рыцари Извечного не занимаются настоящим делом, а значит, Извечный им и судья.
В скалах он нашел пещеру и в ней родник. Это было единственным, что он получил естественно и напрямую от божества, без посредников, грешащих неправильными истолкованиями его воли. И впервые это было уместно и полезно.
Роща по другую сторону горы изобиловала орехами и плодовыми деревьями. В ручье водилась рыба. Воздух был свежим, а закаты - разными. Оказалось, что звезды складываются в удивительные рисунки и узоры, и происходит это прямо на ночном взъерошенном бархате, а не на замызганном пергаменте одного из учителей, заикающегося и остро пахнущего луком и перегаром.
Созвездия оказались абсолютно чисты от этого.
Как-то незаметно для самого себя он поверил Извечному.
...Постепенно он прославился на всю округу. К нему стали стекаться люди за утешением и помощью, но ему было не о чем с ними говорить, ибо их слова были изолганы и замызганы, как тот давешний пергамент, и произносили они эти слова, не вникая в их смысл. Он замолчал, отчего сразу получил прозвище Святой Молчальник.
Молчальник не задумывался над тем, почему не говорит ни слова. Просто это было сейчас единственным настоящим, и Извечный, казалось, понимал. Он оказался очень понятливым, хотя и несколько растерянным - словно добрый отец, который вдруг обнаружил, что дети расшалились не в меру, и нет возможности их угомонить. Бывает.
Святого уважали, и ценили его молчание на вес золота. Многим даже он снился, и во сне давал советы и указания, каковые всегда оказывались своевременными, верными и безошибочными. Сам факт его существования вносил покой и гармонию в жизнь граждан. И Епископ одобрил выбор Святого, заявив во всеуслышание, что Замок, и он, Епископ, лично, благословили своего рыцаря на это беспримерное деяние.
Приезжала к нему мать; окруженная толпой слуг вскарабкалась, пыхтя, к его пещере и стала шумно жаловаться на пыль, изгадившую ее светлое платье. Она и теперь была чужая и ненастоящая, но все же шла именно к нему, и он, подумав, крепко ее обнял и поцеловал. Как если бы ему было еще шесть лет, а не семь... Она заплакала, и ушла умиротворенной.
Новый отступник объявился внезапно. И что ему не сиделось? Какой-то плотник, или горшечник, осененный странной идеей. Чего-то он там напроповедовал такого, что Епископ оскорбился за Извечного, раз уж тот оскорбляться не стал, и приговорил не то плотника, не то горшечника к сожжению. Казнь должна была состояться - для назидания и избежания беспорядков - в деревеньке у подножия Горы, откуда осужденный был родом.
Язык ему вырывать не стали, просто крепко стянули челюсти, и он мычал себе, трясясь в телеге до места казни. Известно о чем: о настоящем, о том, что все, вроде, похожи, словно единоутробные, и где же найти врагов? А может, бормотал, ну их? Давайте просто жить - весело и радостно, со смыслом.
Епископ жить радостно отказывался, но и на казнь не приехал, отрядив только конных рыцарей числом около десятка.
Крестьяне с жадным любопытством затолпились уже было на деревенской, истоптанной их же ногами, пыльной площаденке, когда перед ними появился Молчальник. Он был гневен. И он заговорил:
- Да что вам неймется! - рявкнул он хорошо поставленным басом, и рыцари почтительно отступили перед своим бывшим магистром - они его хорошо помнили.
- Дайте ему жить! У вас что, своего разума нет? Какие вредные идеи, спрашиваю я вас? У него идеи, вот ему Извечный и судья, вы-то куда лезете? За себя отвечайте!
И это возымело свое действие.
Святого уважали; на него и молились иногда втихомолку, чтобы приснился с советом или предостережением; а поскольку, в отличие от Епископа, который никому и никогда не снился, справлялся Святой исправно, ему и верили больше.
Отступника развязали, сняв повязку с лица. И оказался он странно знакомым нестарому еще, кстати, Молчальнику. Только вот кого напомнил? - то ли отца, то ли казненного давным-давно рыцаря, что молил о смерти для возлюбленной; то ли самого Святого в той его молодости, когда он по-настоящему служил Замку...
Кто-то из рыцарей тоже служил по-настоящему. Тоже Замку. Ускакал, не оборачиваясь, а уже к вечеру Гору оцепили войска...

На знакомой площади, перед самым храмом, где Епископ только что закончил свою пламенную речь о вреде инакомыслия, привязывали к столбам двух осужденных.
Один был могуч и широкоплеч; его красивое, породистое лицо шрамы не портили, а как бы дополняли, создавая законченный образ воина и храбреца. Правда глаза были чересчур мудрыми, но это уже издержки... Зато второй являл собою полню противоположность первому - худенький, изможденный какой-то, с выпирающими ребрами и длинной, тонкой шеей, сиротливо торчащей из воротника. Он изредка улыбался разбитыми в кровь губами и пытался что-то говорить. Верно, ему и зубы успели выбить, потому что звук выходил шипящий и невразумительный. Преступник виновато морщился и принимался снова складывать непослушные слоги в слова.
Около них возвышался в седле рыцарь Замка - молодой еще, лет восемнадцати, двадцати, не больше. Уже бывалый воин - тоже со шрамом поперек брови: недавно была новая война с жителями Теми, завершившаяся, как обычно, победой...
Дрова были сырые, и потому стали дымить.
Молчальник наморщил лоб, вспоминая. Было страшно на что-то похоже. Изначальный, видимо, загрустил, потому что солнце как-то моментально скрылось в тени; на площади стало серо и неуютно. Одряхлевший Епископ, шепелявя, высказался на предмет радостного и прекрасного знамения.
Прорвалась сквозь оцепление простоволосая, растрепанная женщина; заплаканная и кричащая. Молчальник посмотрел спокойно, как она рыдает и ломает руки, отбиваясь от рыцарей - откуда силы столько? - отрешенно подумал, что проповеднику повезло, что его так любят.
- Сынок! Сыночек!! Любимый! - кричала женщина, и он вдруг , не веря еще, понял, что это его мать. Которая и на войну его так не провожала, а ведь там убивали многажды - и смерть смерти была страшней.
Ему словно вернули его шесть лет, и он успокоился. Правда, ненадолго.
- Рыцарь, сударь, - обратился взолнованно к охраннику. - Я прошу Вас о милости, заповеданной еще Извечным - я вынесу что угодно, но он, - кивок головой в сторону проповедника, - ему это не под силу. Убейте его...
Рыцарь оставался бесстрастным.
- Брат! я прошу тебя!!!
В реве огня и темном дыму почти не видно и не слышно, что кричит осужденный. Но кое-кто отметил, что уже слышал однажды нечто подобное. И что круг замыкается...

- И считать отсупника и предателя никогда не жившим на нашей земле, предав проклятию и истреблению самую память о нем и его вредоносных словах! - громыхал Епископ.
На площади переглядывались, недоумевая. Какие слова Молчальника считать вредоносными?..

...Самое странное не то, что обещанная послесмерть в мире Извечного оказалась реальной, хотя и это было удивления достойно. И даже встреча с двумя казненными, чьи лица вдруг, в момент смерти, всплыли в памяти, была почти ожиданной. И сама настоящесть происходящего, никак не сравнимая с тем крохотным театриком на затянутой дымом площади, уже не потрясала Молчальника - его доконало другое...
- Я бы хотел поговорить с Извечным, спросить, - начал он неуверенно.
- Спрашивай, - улыбнулся проповедник, вытирая рукавом сажу и копоть с лица.