Говорят, что у японцев, посетивших Францию, непременно развивается "парижский синдром", ибо только на месте, у подножия Эйфелевой башни, внезапно выясняется, что тот Париж, о котором они читали в романах и который благоговейно запечатлен его апологетами в классических кинолентах, не имеет ничего общего с современной европейской столицей, озабоченной проблемой антиглобализации. Их прицельной суженности глаза тщетно сканируют окружающее пространство в поисках элегантных дам и учтивых кавалеров, отчаянных гасконских дворян и изысканных маркизов - в тех самых, розоватых брабантских кружевах. Трудно поддается осмыслению и внешний вид города, что приводит доверчивых японцев в состояние депрессии, но неплохо кормит их психологов. На реабилитацию одного японца, который наконец посетил город своей мечты, уходит в среднем неделя.
В общем я их понимаю: что пресловутый Эйфелев монстр, которого не обругал разве ленивый? На легендарной площади Этуаль поставили, по-моему, в восьмидесятые, современный торговый центр из стекла, пластика и бетона. А в Киеве, в Музейном переулке, напротив уникального здания музея, построенного Владиславом Городецким, установили странного вида памятник.
Я не собираюсь ни с кем спорить о человеке, которому поставили этот памятник, как не хочу вступать в полемику о художественной ценности последнего. Просто напоминаю - он возник в одноразовом мире, где не приумножают память, но пытаются заменить одну деталь мира другой. И бесцельно и суматошно отвоевывая пядь за пядью территорию у нашего прошлого, - будто потерявшиеся инопланетяне с какой-то своей, совершенно отдельной историей и моралью, внезапно оказавшиеся в центре Киева, - современные деятели и себя обрекают на такое же будущее. Кто-то другой обязательно начнет выживать их не только из пространства и времени, но и из нашей памяти.
Моим детям не нужно будет озадачиваться получением японского гражданства и тащиться на перекладных в Париж: они уже заранее обеспечены качественным "киевским синдромом" - ибо нигде и никогда не найдут города, о котором я непременно стану им рассказывать, да еще и подтверждать сказанное архивными кино-фоно-фотодокументами.
- С нашего балкона открывался прекрасный вид на Мариинский парк, - буду говорить я, разводя аудио и видеоряд, как питерские мосты. - Подсвеченный зеленым светом греко-дорический храм был особенно хорош вечером. Он утопал в кустах сирени, на газонах росли мелкие душистые фиалки, а на милой скамейке под кленами, прямо напротив парадного, всегда сидели Мура и Аркадий.
Есть в мире вещи неизменные: восход, тоска по несбывшемуся, закат, весенняя аллергия, - и эти двое: колоритная парочка престарелых влюбленных. Мура была грандиозной, как гроссе родина-мать; и супруг, похожий на Винни-Пуха с неограниченным доступом к правильному меду, едва доходил ей до мощного бюста, которым, впрочем, весьма гордился.
Они знали всех, кто спешил мимо - в парк, музей, академию, на стадион "Динамо" или домой, и их тоже все знали. Все, кто жил в Музейном переулке, о котором я рассказываю - в прошлом тысячелетии. То есть в те сказочные времена, когда возле Николаевского гастронома вместо пней высились раскидистые каштаны; по тенистой Институтской было приятно ходить в жару; всегда толпились покупатели в нотном магазине на Крещатике; стояла длиннющая очередь посетителей перед Музеем Украинского искусства; а в Мариинском парке росли дивные японские деревья гинкго.
- Ах, - обращалась Мура с пламенной речью ко всем и хорошо, и малознакомым, не взирая на лица, - знали бы вы, какой он был красавец! Высокий, выше меня на голову, стройный... Сходи за молоком, чучело!.. Я влюбилась в него с первого взгляда… Ты еще тут?! Купи молоко и хлеб, я сказала!
Я забыла сказать, что в прошлом тысячелетии в Музейном переулке жили люди, которые ели хлеб и пили молоко, и поэтому их продавали в маленьком угловом магазинчике - сразу за библиотекой (Музейный, 2), напротив газона, на котором росли клены.
- Знали бы вы, какой он был в молодости, - говорила Мура, описывая руками в воздухе фигуру, которой позавидовал бы поликлетовский Дорифор. - Гусар! Гений! Погодите, я вам сейчас подробно расскажу...
Теперь, обитая в другом тысячелетии, в неведомом пространстве, я наконец понимаю, зачем это - рассказывать подробно. Таким ненадежным, но, пожалуй, единственно доступным способом мы пытаемся поселиться в чьей-то памяти и хотя бы так обрести бессмертие. В конечном итоге, мы существуем до тех пор, пока кто-то говорит о нас, и тем самым говорит за нас перед Богом.
Муры и Аркадия не стало задолго до того, как не стало лип на Институтской, фиалок и гинкго в Мариинском, каштанов у Бессарабки, густо-зеленого плюща на здании цирка и винограда на бывшем нашем балконе.
Он пережил ее всего на девять или десять дней - потерянный, сморщенный, как воздушный шар, который проткнули раскаленной иглой. Добротный костюм болтался на нем, как на скелете, сбежавшем из кабинета биологии. На скамейке лежала авоська с молоком. Он все так же вставал и снимал шляпу, завидев знакомых (в прошлом тысячелетии, скажу я своим детям, было принято, чтобы мужчина вставал, здороваясь - и не верьте сериалам, в которых князья сидят развалясь, пока княгини неловко топчутся рядом) - и бормотал:
- Я все думаю, как же она там одна, без меня? Ей обязательно нужно пить молоко - такое у нее слабое здоровье, а кто там об этом позаботится, я вас спрашиваю?
И слезы стекали у него с обвисших щек куда-то за оттопыренный воротник.
В том мире были вещи неизменные: восход и закат на Владимирской горке; неповторимая золотая осень, которой мы, киевляне, гордились, как Париж - своими сезонами моды; изумрудное море днепровских склонов, в котором сверкали как сокровища на дне, храмовые купола; розы в Купеческом саду; симфонические в Мариинском; вечный огонь у памятника Славы - и прочая подробно овеществленная память.
Мы по-прежнему любили эту скамейку под кленами. Там хорошо было сидеть в жаркие солнечные дни и любоваться каменными львами и притаившимися под крышей музея горгульями. А, может, мы втайне ожидали, что снова услышим вопрос, заданный в два голоса:
- Ну, как вы? Обязательно расскажите подробно!
Теперь спрашивать некого и некому. На пыльном асфальте у трудолюбиво выкорчеванного газона одиноко возвышается фигура, напрасно пытающаяся выпутаться из тяжелых бронзовых складок. Что-то она там такое делает по замыслу ее создателя...
Бедный, бедный нелепый истукан. Тот, кто тебя делал, не сумел либо забыл отсечь все лишнее; или просто - не любил тебя. И я тоже никогда не смогу привыкнуть к тебе, не стану вспоминать с теплотой, как не смогли капризные парижане полюбить Эйфелеву башню. Впрочем, и в Киеве, и в Париже подобная проблема решается просто: нужно только дождаться, чтобы вымерло поколение, которое помнит, как было иначе; избавиться от ненужных подробностей и магазинчиков, где продают молоко - а для особо памятливых или начитанных всегда найдется хороший психолог.
Лишь светлые души двух престарелых влюбленных смогли бы принять тебя в бесчисленное общество своих знакомых, поинтересоваться, как тебе тут живется, и пригласили бы присесть.
Но для них больше нет скамейки.