Жерар де Нерваль, талантливый писатель и очень серьезный человек, прогуливавшийся по Парижу с омаром на поводке, едва ли не самую увлекательную свою книгу написал о поисках книги. И если повесть о самом аббате дю Бюкуа, что называется, на знатока, то к перипетиям добывания старинного фолианта с его жизнеописанием, следы которого то появляются, то пропадают в Брюсселе, Франкфурте и Париже, Генуе, Компьене и Эрменонвиле, не останется равнодушным ни один настоящий читатель и собиратель книг.
Впрочем, Нерваль не единственный автор, который сумел вычислить формулу успеха у библиофилов и книгочеев. Шарль Нодье, Умберто Эко и Артуро Перес-Реверте тоже мучают и манят нас изысканными описаниями потрепанных страниц, широких полей с таинственными пометками, кожаных переплетов, увесистых томов и старинных гравюр. И в какой-то момент судьба книги начинает волновать нас гораздо больше, чем судьба человеческих персонажей; а страсть самому прикоснуться к ней, увидеть, подержать в руках превышает жажду обладания любыми сокровищами. Не потому ли, что мы уверены - вопреки всем заверениям - что рукописи, увы, горят?
До 1974 года восстановить утраченные в предыдущих войнах и экспроприациях семейные библиотеки, а - пуще того - собрать новые было нелегко. Большинство любимых и желанных книг попали в уникальную категорию "не запрещенных, но и не разрешенных". Теоретически, эти авторы где-то и когда-то издавались, теоретически, их где-то и кто-то читал. Счастливые обладатели должны были делиться с менее удачливыми товарищами. И делились; зачастую - небескорыстно, но все равно спасибо, ибо куда ж мы без них, благодетелей?
Малой отдушиной были журналы, в которых изредка проскальзывали немыслимые тексты; их размножали на старомодной копировальной технике (я и ныне с невероятной нежностью отношусь к неподъемному тому "Мастера и Маргариты" альбомного формата с толстыми серыми страницами), их перепечатывали от руки - и копирка, и пишущая лента были пробиты до дыр. И за последний, десятый, так называемый "слепой" экземпляр, о котором можно было сказать только одно: он бледно-чернильного цвета - шли такие же яростные сражения, как и за фамильный бриллиант, случайно не упомянутый бабушкой в завещании.
Серьезные учреждения превратились в филиалы переплетных мастерских, и в приличном обществе неудобно было бы произнести вслух, что ты не умеешь сброшюровать несколько страничек того же "Ханского огня". А переплеты? Из темно-зеленой, темно-синей, серо-голубой или грязно-розовой шероховатой бумаги, с тонкой полосочкой цветного дермантина… В моей библиотеке эти трогательные сокровища стоят в том же ряду, что почти неотличимая по виду, дряхлая, жутко изданная, невразумительная "Гуси-лебеди" с выцветшей надписью "Туся, навсегда запомни 1917 год".
В 1974 году оказалось, что несколько килограммов газеты "Правда", "Красное знамя" и "Известия" (что там еще в обязательном порядке подписывал передовой строитель коммунизма, жаждавший читать "Химию и жизнь" и "Иностранную литературу"?) с последними сводками с места строительства уходящей в неопределенное будущее магистрали и репортажами о проведении -ковырнадцатого съезда КПСС могут стать счастливым билетиком, пропуском в Волшебную страну.
В прелестном фильме Виктора Флеминга "Волшебник страны Оз" использована чудесная визуальная метафора: как только Элли-Джуди Гарланд ступает на дорогу из желтого кирпича, черно-белый мир канзасских будней взрывается сияющим торжеством "Техниколора". Что-то подобное ждало тех, кто впервые с трепетом обменял макулатурное приношение на билетик с разноцветными маленькими марочками: розовыми, зелеными и голубыми… (Помните Тома Сойера с его красными, синими и желтыми билетиками, за которые торжественно была вручена ему Библия в воскресной школе?). И человек, обитавший в дощатом или жестяном строении, выкрашенном масляной краской, сам того не подозревая, становился Гудвином. Только правильным - не увозившим из мира чуда, а впускавшим всех желающих.
Мы уже не помнили, что такое рождественский вертеп, а жаль, потому что более всего на волшебный вертеп это и походило. Марка на 1 килограмм, 3, 5 - и после спортивных состязаний в книжном магазине и общеукрепляющего стояния в очереди, в толпе единомышленников и родственных душ, вы становились счастливым обладателем "Виконта де Бражелона", с которым сталкивались последний раз в закрытом зале библиотеки Скадовского. А торжествующий шепот в задних рядах: "Железный король - это не тот, который носит железную маску?! Будет еще один?!!" - одно это дорогого стоило.
Самая читающая в мире страна заново открывала Дюма, Дрюона, Эберса, Честертона и Джека Лондона; вникала в трудности жизни и быта фараонов и имела личные причины ненавидеть негодяя Нерона; кинулась уточнять, бывают ли на свете черные тюльпаны, и грезила ночами о большом доме, главным украшением которого будут маленькие хозяйки. Неспокойная, интересная тогда была жизнь, все волновались: гоже ли лилиям прясть? И впадали в прострацию, выяснив, что таки нет.
Я не утверждаю, что все было именно так светло и безоблачно.
Но жанр "макулатурной" книги почил в бозе вместе с огромной страной, которая с кем хотела, с тем и граничила. А о мертвых хочется вспоминать только хорошее.
Запустите любого библиофила семидесятых в нынешний правильный книжный магазин или на рынок, ту же Петровку. Он непременно решит, что, наконец, умер, и за все страдания ему положили отпуск в раю, ибо только райские кущи могут в его представлении так выглядеть. А бородатый человек, вопрошающий: "Как, Вы еще не читали последнего Фаулза?" - непременно, ключник Петр; и горе тому, кто не читал, и, конечно же давайте, давайте скорей, пока не вернули на грешную землю.
Не стоит сетовать нынче на засилье "Доценко, Донцовых и Марининых". Книг много, как счастья - хватит всем: и тем, кто ищет Гумилева, Мандельштама и Бродского; и тем, кто мечтает о томике Каттнера, Шекли или - страшно сказать! - Стругацких. А "Божественная комедия" в двух томах с золотым обрезом и комментариями на широких, в пол-ладони полях? А подарочный репринтный Шекспир? А "Чайка по имени Джонатан Ливингстон" и "Назову себя Гантенбайн" в чудесных твердых переплетах - не хотите? А воспоминания Гейнца Гудериана? А Лоренс Стерн? А Гермесы Трисмегисты, Папюсы и прочие астрологи-хироманты? А "Сказание о падении дома Тайра"? А Вудхаус? А Вийон - в нескольких, причем, изданиях? А "Исэ-моногатари" в "Литпамятниках" - сразу на нескольких раскладках, свободно - и его ближайший, по издательству, родственник Томас Мэлори с легендами об Артуре и рыцарях Круглого стола, из-за которых четверть века тому рушились судьбы и распадались семьи? И никто не крушит прилавки?
И все-таки сейчас это действительность, о которой мечтали; а тогда - сказка.
Воля ваша, не представить мне при всем моем небедном воображении, как теперь, возвращаясь с Петровки или из "Буквы" с томиком Фрая, Даррелла или Павича, глава семейства чинно усаживается за столом, торжественно разворачивает пакет, а домочадцы уже доверительно обсели его, нетерпеливо дышат в ухо, нервно, по третьему разу вытирают руки о передничек в горошек, чтобы не испачкать переплет - и вот он, момент истины: книга, которую будут читать вечерами вслух.
Не запретный плод неужто не сладок?
Тосковать по прошлому и возвращаться туда не стоит. Хотя бы по той простой причине, что прошлого нет - оно уже было, и его больше никогда не будет. Впрочем, любое прошлое заслуживает того, чтобы его помнить и уважать.
У того же Нерваля упомянута история, которая в определенных кругах считалась хоть и невероятной, но не придуманной. История о том, как любимый Нодье, Дюма, Ростаном и Гюго господин де Сен-Мартен, всю жизнь прослуживший хранителем библиотеки Арсенала в Париже, и после смерти продолжал наведываться в прежнее свое жилище, не желая расставаться с обожаемыми изданиями 16-го и 17-го века, кои собирал. Настойчивый призрак каждую ночь звонил в дверной звонок, прося, чтобы его пустили в библиотеку, до тех пор, пока кто-то не отслужил мессу за упокой его души.
Кто отслужит заупокойную по бедному хмурому призраку, бормочущему "кладите сюда, на весы"; по повелителю дощатого сарайчика, единственным сокровищем которого были билетики с цветными марками; по скупому рыцарю, которого постоянно осаждали "неимущие" макулатуры, со смятыми пятерками и трешками, одолженными до зарплаты? Захочет ли кто-нибудь?
Может, сегодня, спустя тридцать лет, посреди нынешнего книжного великолепия, все-таки стоит помянуть его добрым словом. Пусть он иногда пугал нас, пусть бывал несносен и недружелюбен порой, но он был первым, кто приоткрыл нам дверку в Кроличью нору, где "чем дальше, тем любопытственнее и любопытственнее".
Мы нынче редко прикладываем титанические усилия, чтобы добыть книгу, ибо вскоре ее нельзя будет найти вообще; мы нынче редко читаем по ночам, ибо завтра надо будет отдавать, а оторваться невозможно, и "веки спичками подпирать" - это уже не столько образное выражение, сколько руководство к действию. Нам нынче больше доступно, а там, в прошлом, мы уже бывали и назад не хотим. Мы нынче не лучше и не хуже - мы такие, какие есть.
Но, кажется, тридцать лет тому мы острее понимали, что рукописи все-таки горят.