Довольно много времени прошло с той поры, когда мы всей семьей рыскали по предпраздничному городу в поисках новогодних подарков и поздравительных открыток. Так много, что и город, и семья, и вся наша жизнь стали совершенно другими. Это само по себе ни плохо, ни хорошо - это случается абсолютно со всеми. Но не удивительно ли, что, признавая естественность и даже необходимость перемен, значимость каких-то новых и незнакомых вещей, постепенно заполняющих наше сегодняшнее существование, нарекая и на прошлое, и на будущее, и на настоящее, мы все-таки отчаянно стремимся отыскать в них некие "незыблемости"...
Прежде к Новому году мы покупали более двухсот ярких цветных открыток. Выбор был значительно скуднее, а знакомых - тогда еще живых и здравствующих, не уехавших из страны, не превратившихся еще в чужих людей с отстраненным мечущимся взглядом - значительно больше. И открытки покупались не оптом, а выбирались тщательно и с любовью, чтобы каждому было приятно.
Отдельной радостью в эти дни бывали непредвиденные поступления печатной продукции дружественных социалистических (и не совсем) стран в магазин "Дружба". Там выстраивались шумные толпы людей, каждый второй из которых был знаком с каждым четвертым, а каждый третий - с каждым первым, причем первый по удивительному стечению обстоятельств знал четвертого. В длинной очереди завязывались новые отношения, возникали симпатии, иногда даже происходили братания - прямо как на Одере, и давались консультации по всем вопросам. С особой гордостью демонстрировались новые елочные игрушки. И поскольку они действительно заслуживали похвалы, то очередь плавно перемещалась к прилавкам других магазинов, туда, где в плетеных проволочных корзинах сверкали и искрились, словно леденцы, посыпанные сахарной пудрой, разноцветные стеклянные шары и сосульки.
Дома драгоценную добычу бережно распаковывали и раскладывали в разные стороны. Подарки тщательно прятали в самых труднодоступных, а потому всем известных местах, и в течение всей предновогодней недели мы лазили в шкаф, на антресоли и в буфет с честно закрытыми глазами, чтобы не портить сюрприза. Елочные игрушки укутывали в вату и задвигали куда-нибудь наверх, до торжественного момента украшения елки. А вот открытки...
Глянцевые, вкусно пахнущие стопки делили поровну между всеми членами семьи, а затем сосредоточенно творили, стараясь, чтобы десятки новогодних поздравлений были не похожи друг на друга, чтобы каждому достался кусочек искренности и непридуманной нежности, которую именно к нему и испытывали.
Утром они разлетались в Москву и Ленинград, Тбилиси и Сухуми, Ригу и Таллин, Воронеж и Харьков, Херсон и Скадовск, за Урал, в Сибирь, на Дальний Восток. А так как телефоны были лишь у немногих, то и в Киев, Киев, Киев...
В эти дни почтовый ящик у нас открывался с трудом - так плотно он был набит письмами и открытками...
... Тетя Нюра приходила со своей стопочкой открыток: писать она не умела, и эту обязанность с удовольствием исполняла за нее бабушка. Что касалось тети Нюры - все для нее делали с удовольствием.
Ей было уже около восьмидесяти, и лицо у нее было действительно как печеное яблочко с двумя огромными сливами темных и прекрасных глаз. Она работала целыми днями, моя полы и убирая квартиры по всему нашему огромному коммунальному дому - и всему радовалась. Радовалась, что работы бесконечно много, а у нее хватает на все сил; радовалась, что редко приходит сын - значит, ему хорошо дома с его женой и детьми; радовалась, когда внуки по секрету показывали ей дневники с записями о прогулах - набегались детишки, нагулялись (дневник в таких случаях подписывала тоже бабушка); радовалась, когда видела нас. Она вообще полагала, что человек, если уже живет, должен жить на радость всем. Тогда я еще не догадывалась, какая это сложная наука.
Тридцать первого декабря, в одиннадцать часов вечера улыбающийся почтальон приносил мне самую большую и красивую поздравительную телеграмму, которую только можно было отыскать на Главпочтамте: "Дорогая Викулька, милая моя девочка, будь умницей, живи на радость всем... Целую крепко, любящая тебя тетя Нюра". Теплых и хороших слов было много - все про радость, любовь и веселье, так что телеграмма больше напоминала письмо.
Я знала, что утром тетя Нюра приходила к нам, брала бабушку или маму и вела их на почту. Они предлагали ей часто, что сами сбегают и отправят телеграмму за свои деньги - для нее это было очень дорого, - но она всегда сердилась и отказывалась. Для тети Нюры было чрезвычайно важно присутствовать там и обязательно самой диктовать текст. Единственный раз за двадцать лет она нарушила это правило, и я сразу поняла, что шикарная открытка, присланная от ее имени, написана кем-то другим. Там не хватало многих привычных и таких необходимых пожеланий...
В этом году, наверное, как и в прошлом, почтовый ящик ломиться не будет. Скорее, будет отчаянно звонить телефон, и все дозвонятся, и это свидетельствует только о том, как мало нас, друзей, нынче осталось.
Но я подумала, что как бы ни менялась жизнь, какие-то вещи остаются незыблемыми. И то, что тетя Нюра давно уже в другом - уверена, что прекрасном и справедливом - месте, вовсе ничего не значит: она-то ведь не изменилась...
Я пошла на Главпочтамт, выбрала самую шикарную и дорогую поздравительную телеграмму и стала писать: "Дорогая Викулька, милая моя девочка, живи на радость всем..."