Пустыня - всегда пустыня, что бы в ней ни наворочали впоследствии. Но солнце и песок уже никуда не деть, и они прорываются в своем первозданном виде сквозь все изобретения цивилизации, заставляя людей изнывать от невыносимого сухого зноя и проклинать тот день и час, когда они решили отправиться на экскурсию в эти края - экзотики, видишь ли, захотелось. А пустыня - она и есть пустыня, то бишь бескрайнее море, только волны в нем желтые и сыпучие, сверху льется золотой жидкий огонь, и ни тенька тебе, ни травиночки. То есть не экзотика, одним словом, а мука мученическая. И песок в ботинки засыпается, если, на свою голову, вылезти из автобуса. Кстати, пресловутых кустиков тоже нет - и за искомым, когда припечет, нужно тащиться чуть ли не к горизонту, за какие-то белые уныло торчащие камни. Удовольствие средненькое. И зачем они нужны здесь, эти экскурсии?
Словом, север Палестины, предполагаемое место расположения легендарного города Меггидо. И тупо глядят на раскинувшуюся в знойном мареве невыразительную плоскость экскурсанты из раскаленного автобуса, пытаясь понять, за каким лихом принесло их сюда, и что им здесь будут показывать.
- Ну и пылища!
- И жарко, как в пекле. Нет, хуже, чем в пекле.
- Чуть что - сразу кидаются сравнивать с пеклом, будто там кто-то побывал. Ни о чем это сравнение не говорит, кроме как о скудости фантазии и словарного запаса.
- Что нужно было делать с землей, чтобы она превратилась в такую пустошь? Черт! Ногу сломать можно. Ну и наворотили, ну наворотили - и это называется пустыня?! Да в любой уважающей себя пустыне...
- Кто бы говорил!
- Аап... пыль в нос попа-ап...пала... апчхи!!!
- Будь здоров!
- Всегда здоров!
- Не дразнись, а то ведь я могу обернуться и бросить назад жуткое оскорбление.
- С тебя станется...
Двое высоких статных мужчин в строгих и элегантных костюмах, не совсем уместных в здешнем климате и в этой местности, под большими белыми зонтиками, бредут на север, увязая в песке по щиколотку.
Их шикарные остроносые туфли - настоящий шедевр, которому позавидовал бы и Феррагамо - выглядят так, будто непрерывно ужасаются своей нелегкой участи.
- Неужели Меггидо где-то здесь? - с плохо скрытым недоверием спрашивает один из спутников - темноглазый и с заметной уже сединой, оборачиваясь к своему товарищу. - Ты уверен, что не ошибся? Между прочим, раскопки ведутся правее.
- Раскопки всегда ведутся правее. Или левее... Или вообще не там. Ты видел когда-нибудь, чтобы раскопки велись в нужном месте? - откликнулся второй. Глаза у него пронзительные и зеленые, а черты лица мягче и правильнее, чем у спутника, но это только на первый взгляд. - Если что стоящее и откопали за историю существования человечества, то только с помощью высших сил, либо случайно. А как потом вешают таблички и мемориальные доски? Или там, где ничего не было, или там где что-то все-таки было, но не то и не тогда. Ты бы еще с путеводителем сверялся.
- И сколько нам предстоит стремиться к горизонту?
- Не знаю, - буркнул второй. - К твоему сведению, я тоже не в восторге от здешнего климата, и тоже не отдыхаю и не потягиваю коктейль. Мы в равных условиях. Я бы плюнул на это дело, но уговор дороже денег. Сказано сегодня, значит сегодня - я словами не бросаюсь, в отличие от некоторых.
- Ну да, ну да.
- Я попросил бы критику оставить при себе.
Первый обиженно поджал губы. Какое-то время шли молча.
- Не дуйся, - примирительно скзал второй спустя минут десять. - Я вовсе не хотел никого задеть, и тебя тем более. Просто от этой жары свихнуться можно. Интересно, кто первый придумал, что в этой пустыне и настанет конец света?
- Естественно, местные жители, - сдержанно улыбнулся седовласый. - Случись что, они и не заметят. Была себе пустошь под блеклым небом, и останется пустошь под блеклым небом. Здесь истреблять и сносить с лица земли нечего, разве - песок, да и то с риском задохнуться.
- Попадись он мне в руки, попадись мне только в руки этот творец, этот, прошу прощения, летописец, - мечтательно пробормотал второй, - я бы его сюда отправил. И посмотрел, как он бы здесь разыграл битву всех "ныне живущих". Пишут, пишут, пишут - а нам потом отдуваться.
- Поскольку он тоже был человеком, то разыграл бы - будь спокоен. Любой человек способен устроить конец света - хотя бы маленький, местного, так сказать, масштаба. Конечно, здесь антураж поскромнее - эффектов никаких, хотя кто его знает. Хомо сапиенс как раз и отличается совершенной непредсказуемостью.
- Зато здесь отвлекаться на посторонние предметы не придется, - хмыкнул второй. - Таким образом предусмотрена полная отдача.
- Ты, бывает, такое завернешь, что сам черт ногу сломит, - вздохнул первый. - Я только диву даюсь.
- Кстати, как твоя нога? Идти не мешает?
- Вроде бы, нет. Она только на дождь ноет и на резкое похолодание. А здесь, похоже, ни того, ни другого не наблюдается. И третьего тоже ничего не наблюдается... Слушай, а ты уверен, что мы все правильно делаем? Сдался нам этот Меггидо - по такой жаре тащиться. А, положим, и притащимся - дальше-то что?
- Черт его знает, - растерянно развел руками второй. - Поживем, увидим.
- Черт как раз не знает, - назидательно заметил первый. - И вообще я обратил внимание, что ты последнее время часто стал чертыхаться. Следи за речью - не шофер грузовика все-таки, не сапожник и не ассенизатор.
- Я же не ругаюсь, я так - душу отвожу. Иначе нервы не выдерживают. А вот чертыхнешься, и ладно; зато дров не наломаешь. Но ты прав, прав - это уже распущенность. Так что если заметишь, говори мне, я не обижусь. А то ведь черт знает до чего дойти можно, если за собой не следить.
Первый поднял изогнутую бровь - что, видимо, заменяло скептическую ухмылку - но ни слова не сказал. Ему было жаль второго, пыхтевшего по пескам в своем немыслимом пиджаке, в белой рубашке и строгом шелковом галстуке. Более нелепого костюма для блуждания по раскаленной сковородке пустыни придумать было нельзя. С другой стороны, он тоже хорош - вырядился, как на бал в Бэкингемском дворце. Бэкингемском дворце...
Шустрая мысль тут же перескочила в другое русло и задвигалась в противоположном направлении.
- Слушай, - сказал первый в широкую и стройную спину шикарного костюма, - а что если отложить мероприятие? Погода не способствует, настроение не то, да и дел невпроворот. А давай-ка я тебя свожу на прием к шведскому послу в Марокко - там такой фуршет намечается. Между прочим, посольский повар твои любимые креветки в кляре и фруктовый салат готовит так, что после гости готовы подписать любые соглашения. Пошли, а? Не пожалеешь.
Второй вздохнул горестно.
- Не сбивай меня с пути истинного. Я и сам понимаю, что все это как-то наспех, не вовремя, без должной подготовки. Но с другой стороны, если сегодня снова не уложимся, когда еще сюда в следующий раз попадем?
- Да хоть завтра.
- Знаю я твое завтра. То то, то се - замотаемся снова, и поминай как звали. Нет. Дела нужно доводить до конца - это первое правило. Иначе образуется жуткий Хаос и никакого порядка. Впрочем, - тут он позволил себе выразительно посмотреть на седовласого, - ты, конечно, не самый ярый приверженец порядка; тебе проще.
- Да брось ты, - поморщился первый. - Я же не о себе пекусь, а о нас. А ты капризничаешь как перезрелая кокетка... В общем, как хочешь. О! Что это там, на горизонте? Снова мираж?
- Нет, похоже, еще один автобус. И что им тут делать, ума не приложу.
- Ты говоришь так, будто все остальное в жизни тебе ясно и понятно, и только эти несчастные экскурсии выбиваются из остальной картины бытия и нарушают веками сложившуюся гармонию.
- Не зуди, - сердито сказал второй. - Только-только начнешь относиться к тебе нормально, без предубеждения, как ты вылезешь со своей точкой зрения и все испортишь. Тебе самому не надоело брюзжать и всех и вся поносить? Постыдился бы на старости лет.
- При чем тут старости лет?! - возмутился первый. - Мы ровесники, и то, что ты лучше сохранился - еще ничего не значит. И уж во всяком случае не дает тебе права делать такие намеки. Поработал бы ты с мое, да на таких участках, как я! И потом, я никогда не говорю, что абсолютно все плохо, но если что где плохо, то я об этом считаю своим долгом говорить - возрази мне, возрази, если сможешь!
Они устало брели вперед. Земля под их ногами постепенно стала вздыбливаться, словно карабкались вверх по застывшей огромной волне. Придирчивый словесник не смог бы назвать эту местность холмом, но и иначе ее никак назвать было нельзя.
- Ничего я тебе возражать не буду, - устало сказал второй. - Я думаю о том, что у автобусов топливные баки не безразмерные. И это значит, что где-то поблизости имеется населенный пункт. Вот что меня тревожит.
- Раньше тревожиться надо было, - сердито забубнил первый, но без энтузиазма, а скорее по инерции. - Я тебя спрашивал: ты карту смотрел? Смотрел, говорит. А теперь он дедукцией занимается, литры бензина на километры множит. Между прочим, место ты выбирал - я тебе предлагал что-нибудь попроще.
- Ага, - взвился второй. - И помноголюднее. Чтобы креветки в кляре, и веселая компания, а если что не так, то все и будут отдуваться. Любишь ты перекладывать свои проблемы на чужие плечи, и всегда любил. Вот поэтому все к тебе так и относятся.
- Что ты морализируешь? Как относятся? Господи! Какой же ты зануда!
- От зануды и слышу!
Слева раздалось громкое фырканье, и оба спутника резко обернулись в ту сторону. Небольшой верблюдик, скорее, еще верблюжонок, осторожно переступая по песку, подошел к ним; остановился в нерешительности, выбирая, кого осчастливить своим вниманием, и наконец положил тяжелую голову на плечо первому. Наверное, потому что тот стоял ближе. Посопел. Постонал. Выразительно вздохнул.
Первый засунул руку в карман и вытащил оттуда пригоршню вяленых фиников. Пригоршня была такой большой, что просто удивительно, как она могла уместиться сперва в кармане, а после и на ладони седовласого. Верблюдик совершенно отчетливо улыбнулся и принялся жевать предложенное угощение.
- Вот невезуха! - сказал второй. - Этот верблюжонок - свидетельство того, что люди гораздо ближе, чем мы предполагали.
- А, может, он заблудился.
- Сейчас проверим.
Второй подошел к верблюжонку с явным намерением пообщаться с ним, правда, неясно, на каком языке, но не успел. С той же стороны подкатился к ним смуглый мальчуган, сверкающий улыбкой, и затараторил:
- Турмус! Турмус, не приставай к почтенным путникам. Почтенные путники носят в карманах финики не для глупых верблюдов, которые сбежали из дома. Они носят финики и не для глупых мальчишек, но почему бы мне и не сказать, что я тоже не откажусь от спелого финика.
- Держи, - сказал первый. И высыпал финики в подставленные ладошки.
- Держи, - сказал второй, добывая из кармана своего невероятного пиджака огромный, сочный персик с туго натянутой, пуховой шкуркой. Как он не раздавился и не изошел соком на такой жаре, тоже осталось загадкой.
- Спаасибо, - протянул мальчишка.
- Послушай, дитя, - негромко и внятно спросил второй. - Где мы?
- Вы отстали от автобуса? - выпалил малыш.
- Что-то вроде того...
- Такие шикарные мистеры сюда не приезжают, - сказал мальчишка не то сам себе, не то верблюдику, на глазах наполняясь почтением. - Это, мистеры, знаменитая равнина Армагеддон, где в конце времен состоится последняя битва между Дьяволом и Господом. А там, за холмом, поселок Меггидо. Маленький поселок, но там вам не откажут ни в еде, ни в питье, ни в крове. А автобус уже ушел, и следующий приедет только к утру.
- Только поселка нам здесь и не хватало, - вздохнул седовласый и обратился к своему товарищу. - Ну что, добрел до безлюдного и уединенного местечка?
- А-а, - безнадежно махнул рукой второй.
Видно было, что он растерян, и потому не намерен вступать ни в какие споры. Первый же, напротив, не прочь был поговорить с веселым и словохотливым мальчишкой.
- И большой поселок?
- Не очень, мистер. Меньше, чем Иерусалим.
- И не боитесь вы жить в месте, которое самим Богом назначено для битвы битв и конца света? - не унимался седой.
В этом месте его спутник посмотрел на него так укоризненно, что только человек с очень крепкими нервами после этого мог продолжать свою мысль. Но седой продолжил.
- Если гнев Господень может обрушиться на ваши головы в любую минуту, неужели это не пугает вас?
Мальчишка широко улыбнулся и уставился на него, как на человека, сморозившего явную глупость.
- А зачем бы, мистер, быть концу света? Ребе говорит, что Бог - вовсе не такой злой человек, как это часто представляют. И что Дьявол - тоже человек порядочный. Они очень старые, мистер. Старые, а поэтому добрые и мудрые. Злые так долго не живут - их злость изнутри выедает. Так ребе говорит, - снова сослался мальчишка на высший авторитет.
- Хм, ребе, - удивился второй. - А я бы рискнул утверждать, что здесь живут мусульмане. И ты, дитя, больше похож на мусульманина.
Видимо, мальчишка понял, что ему приходится иметь дело с беспросветно тупыми мистерами, но к его чести воспринял сей факт с величайшей кротостью и терпением.
- А я они и есть - мусульмане. И половина поселка тоже мусульмане. Есть еще у нас трое христиан, иудеи, а недавно прибился лысый такой, в оранжевом балахоне. По вечерам на дюне поет веселые песни.
- В таком маленьком поселке так много священнослужителей? - не унимался зеленоглазый.
Ребенок тяжко вздохнул:
- У нас есть ребе. И этого вполне достаточно. Три раза в день он поет для мусульман лицом на восток, целый день учит ребятишек и решает всякие споры. А вечером стучит на барабанчике с оранжевым во-он на той дюне. А еще, - с невероятной гордостью сказал мальчишка, блестя черными маслинами глаз, - еще он вырезывает самые лучшие в мире рожицы из персиковых косточек. Жаль только, персики здесь растут плохо. Но мы стараемся. Так вы пойдете в поселок, мистеры?
- Спасибо, как-нибудь в другой раз, - вежливо улыбнулся седой. - Не волнуйся, мы знаем дорогу. Не заблудимся.
- Хорошо бы, - кивнул мальчишка. - Если что, идите по нашим следам - поселок совсем недалеко. А мне нужно бежать, а то ребе заругается, что я уроки прогуливаю. До свидания, мистеры. Спасибо за угощение! - и умчался вприпрыжку.
Верблюдик трусцой побежал за ним.
Некоторое время мистеры брели куда-то в пустыню, напряженно размышляя. Потом зеленоглазый пожаловался:
- Знаешь, сейчас посчитал, сколько я не виделся с сыном - кошмар какой-то получается. Соскучился я, оказывается, а у него все дел невпроворот, все некогда старика навестить.
- Тебя навестишь, - сказал седой, - когда ты по пустыням шляешься. И у него работа такая - что теперь поделаешь? Зато ты вполне можешь гордиться своим мальчиком.
- А у твоего как дела?
- Нормально. Мальчишка не перестает меня радовать. Блестяще сдал экзамены, написал какую-то обалденную компьютерную программу, а по ночам, тайком, кропает рассказики в духе старины Толкиена. И потом, знаешь, кажется он влюбился. В первый раз... - в голосе прозвучала неприкрытая отцовская гордость. - Как время летит - кажется, вчера пешком под стол ходил...
- Еще вчера Адам говорить учился, - вздохнул его товарищ. - Ну а-аа, - осторожно и деликатно протянул "а" , - Лео знает, кто он собственно такой? И вообще, как он ко всему этому относится?
- Да ты что? Всерьез спрашиваешь? - рассмеялся первый. - Между прочим, ты меня прости, конечно, но он не верит ни в Бога, ни, естественно, в Дьявола. Точнее, утверждает, что это серьезная философская и морально-этическая проблема и он займется ею позднее, через пару-тройку лет. Каково?
- Весь в папочку, - буркнул зеленоглазый.
- Что же до конца света, то Лео уверен, что все это суета сует и ловля блох, то бишь томление духа; и речь об этом могут вести всерьез только те, кому больше нечего делать. Словом, мальчику не до этих глупостей. Да и мне, откровенно говоря, кажется, что мы с тобой больше похожи на парочку упертых маразматиков. БОльшим ослом был только какой-то из Тюдоров, и он-таки очень плохо кончил...
- Креветки в кляре, говоришь, - некстати переспросил зеленоглазый.
- И свежий фруктовый салат. И веселая и умная компания. Фонтаны, аромат цветов, прохлада.
- Рай, одним словом.
- Нет, Яхве, немного лучше.
- Уговорил, искуситель.

Пустыня, песок от края и до края горизонта. И в этих песках бредут двое под белыми зонтами, и их ноги не оставляюти на зыбучей бежевой поверхности никаких следов.
- Суета сует, Люций?
- Суета, Саваоф... Не то что креветки, веселая компания и журчащие фонтаны...