Выйдя из тюрьмы, гангстер Фрэнк Уайт объявляет, что берет под контроль всю торговлю наркотиками в Нью-Йорке, и уничтожает тех, кто становится у него на пути, совершенно отчетливо намереваясь разрушить до основания старый мир, а уж затем…
Режиссер Абель Феррара очень любит актера Кристофера Уокена и называет его национальным достоянием Америки. Об Америке разговор особый: единственным своим национальным достоянием она, по-настоящему, полагает себя самое в целокупности, а потому хочет - признает, а хочет - не признает иных священных чудовищ, что водятся в ее пределах.
А Феррара признает, и снимает Уокена, где только может. Их последняя совместная работа, "Отель "Новая Роза", была названа Михаилом Брашинским в справочнике "365 главных фильмов всех времен и народов". Впрочем, не исключено, что в тот момент, когда пишутся сии строки, эти двое уже снова замутили какую-нибудь поганку :).
Фильмы Феррары обречены на странную судьбу: им никогда не подняться на верхние строки официальных рейтингов, ибо Абель Феррара играет супротив правил, чем немало огорчает почтенных коллег и критиков. Им никогда не запылиться на дальней полке в сыром полуподвальном помещении, ибо - вы помните - Абель Феррара играет против всех правил, чем весьма привлекает почтенную публику. А если быть предельно точным - то не самую почтенную, но далеко не худшую ее часть.
Дело, конечно, и в Уокене, всегда и великолепно играющем другое, но всякий раз подпуская одну и ту же - как соль, которая необходима почти во всех блюдах, но в разных пропорциях - ноту. Ее определяют угрозой, опасностью, безумием, чем еще? - но это не совсем верно. Как-то в моем присутствии обсуждая игру Уокена, один из знакомых обронил: "У него взгляд акулы", но, спохватившись о трепетном моем отношении к этому актеру, тут же уточнил: "Такой умный, добрый, ироничный!".
Самое смешное, что это чистая правда. И что взгляд акулий. И что умный и ироничный. Глаза Кристофера Уокена - это две небольшие черные дыры; выходы в иное пространство, где все иначе, и куда нормальным людям вход строго воспрещен. Но сам-то он никогда к нормальному большинству не причислялся: кем только ни считали Уокена в разное время - и пришельцем, и киллером, и Франкенштейном, и беглым безумцем. Он на это улыбается и иногда говорит: "Бу".
Словом, "йшов дурний, зустрів біснуватого. Нема чого робити - підпалили хату".
Феррара снял не "очень жестокий фильм". Он снял фильм об очень жестоком мире, где норма располагается уже за гранью добра и зла. Это битва богов и титанов, как на барельефе Пергамского алтаря, и в таких случаях никто не спрашивает, проливал ли ты невинную кровь. Там рушатся земля, небо, океан, там хтонические яростные чудовища. Там вообще о другом.
Фильм начинается с почти классической музыки Джо Деллы; мы видим высокий лоб ученого, задумчивый печальный взгляд за толстыми стеклами огромных очков, и уж только потом замечаем, что "ученый" одет в красную робу заключенного.
- Фрэнк! На выход! - и идиллия заканчивается.
Ему предстоит оставаться собой считанные часы. Эти кадры Феррара снимает в сумасшедшей эстетике Кокто, кабы того заставили снимать в цвете. Камера любовно скользит взглядом по шикарному номеру отеля "Плаза", подробно останавливается на белых хрупких цветах, высоких тонкостенных бокалах, пушистых полотенцах (настолько воздушных, что стираны, очевидно, каким-то тамошним супер-Ленором), хромированных ручках. Это последняя минута тишины. Потом внешний мир придет сюда сам.
В мире, где все убивают и умирают, гангстер Фрэнк Уайт убивает, чтобы не умереть. Кажется, ему просто нравится быть. И быть собой. Остальные исполняют вокруг него какую-то карнавальную пляску смерти - с пистолетами, наркотиками, бандой в пустой подземке, тысячами американских зеленых денег, свернутыми в убедительный рулончик. Иногда и он танцует для них. Иногда - на бис.
В противовес вечно рефлексирующему интеллигенту Вуди Аллену, в этом Нью-Йорке, на этом Манхэттене жестоки все и всегда (это единственный работающий закон): и политики, лебезящие перед убийцами; и убийцы, ищущие невозможного счастья в междоусобной войне; и полицейские, чуть ли не прямо со свадьбы младшего из них отправляющиеся искоренять "нечисть" самым радикальным из известных способов.
Бог создал людей равными, а полковник Кольт дал им револьвер.
В общем, чем это все отличается от заветной молитвы мальборо-боя Юла Бриннера: "Дома нет, семьи нет, проглоченных оскорблений нет, врагов нет. Живых врагов"?
И когда, убив всех и потеряв всех, герой Уокена является к такому же, как он сам, старому, хитрому, жестокому волку - полицейскому, карнавал смерти отпускает его, и он выпадает в "минуту тишины", совершенно забывая о том, что полицейский живет в том же мире. В мире, где все убивают и умирают; и где с него, копа, строго спросят, если он почему-либо останется жив.
Подаренной жизни он, возможно, и рад, но воспользоваться ею все равно не может. По правилам игры он может воспользоваться только табельным оружием.
Встретились, понимаешь, в небе над Нью-Йорком два ангела: японский камикадзе и капитан Гастелло.
Феррара снял не триллер и не гангстерский боевик, а страшную старую сказку. Постмодернистскую историю о таком себе Александре Македонском, который отправился завоевывать мир, чтобы установить гомонойю - равенство всех людей; и о том, как бездарно он умер: на заднем сидении желтого такси, под тихое бормотание радио типа "Эй, ребятки, завяжите бантиком хвосты".
Покорившие Олимп, уверены, что могут изменить мир. Но там, наверху, внезапно выясняется, что короли менее всего способны распорядиться не только миром, но даже собственной судьбой.
Впрочем, мы давно знали это и без Феррары.

Жил да был,
Жил да был,
Жил да был один король...